Первым к забору подошел Колька. Он и его спутники давно заметили, маленькие зеленые огоньки в своем сопровождении. Волки! – выдохнул сыщик и приготовился стрелять. Не сметь! Это собаки Дергунова! Такая это порода. И не собаки и не волки. Штук двадцать их у него. Стрельнешь – в клочья порвут. Так может не пойдем туда? Не тронут. Как хозяин решит, так и будет. А идти все равно уже мимо заимки. Отряхивая с себя снег, Колька пытался заглянуть в щели забора между бревнами. Тут я, Колька, не тамашись! Фу, напугал ты, дядя Фрол! – отшатнулся от него Колька. Из-за ног старика высунулись две оскаленные собачьи морды. С шумом стали подходить остальные спутники Кольки. Дядя Фрол, убери собак, сердце от страха лопнет. Но тронут, пока я не прикажу. А тут я вижу, все люди свойские, други твои, не должны быть пакостливые? Нет, нет, дядя Фрол, все люди нашенские. Ну, и лады. Гошка и завгар подвалились к забору, устало дышали. Дядя Фрол, нам обогреться, да просушиться. Фрол молча осматривал всех, потом заговорил: – Мокрые да живые, а мертвым все равно какими быть. Да у бога одинаково все на виду. И он распахнул одну воротину широких ворот. Без радушия впускаю вас в свое подворье, истину молвлю. Прости меня Господи! Из-за ворот высунулись еще две оскаленные собачьи морды и зарычали. Дядя Фрол! Да убери ты собак, не пройти же нам! – взмолился опять Колька. Совершивши тяжкий грех, живите сами в вечном страхе! На манер молитвы ответил старик и пошел! В глубь двора. На крыльце металась громадная псина, глухо рыча. Вызвездившееся морозное небо позднего вечера и луна хорошо освещали округу, бородатого высокого старика и его свору собак. Мужики сбились в кучу, вытащив пистолеты. В геене огненной ваше место, да исполняя заповедь господню приходится давать вам кров. Хорошо чищенная от снега дорожка вела к крыльцу и раздваиваясь уходила в глубь двора. Собаки сгрудились у крыльца щетинясь загривками, задыхались от злобы. Дядя Фрол, мы же не зайдем в избу, вон собаки что творят, аж мороз по коже! Неча в избе вам делать, лихим людям там не место. Да и псица вас туда не пустит, щенки у нее в сенцах. В баню шагайте!, – махнул он рукой на чернеющую невдалеке постройку. Чего в дом-то не пускаешь? – взъерошился Гошка. Смотри, Фрол Варламыч найдем чего недозволенного в доме пенять на себя будешь! – потряс пистолетом Гошка. Ну этой пукалкой не тряси, Георгий! Я знавал твоего отца – люднее был он. А в дом мой ты не войдешь без моего дозволения, хоть и с оружием. Загрызут собаки. И как по команде рычащие псы сгрудились вокруг старика, а псица с крыльца в два прыжка очутилась впереди своры и прижав уши стала медленно подходить к мужикам. Нельзя! Будя! Спокойно сказал старик и псица оглядываясь взбежала опять на крыльцо. Фрол Варламыч! – пусти нас хоть в баню, прости нас! – выступил вперед сыщик. Простить вас не моего ума дела, а Господь Бог, разберется, время покажет. Вон идите туда, там обогреетесь. И он с собаками завернул за дом. К занесенной снегом приземистой бане вела также хорошая дорожка. Предбанник был большой, просторный, с лавками у стен. С десяток вбитых деревянных колышков в стены, говорили, что здесь бывает много народу. Но откуда приходят и куда уходят? Знал один Бог, да тайга. Колышки были вбиты и на другой стороне предбанника и Гошка задумчиво держась за них что-то бормотал. У сыщика наконец заработала высушенная за пазухой динамка – фонарик и он журчал ей, тыкаясь в каждый угол. Чего Георгий Иванович задумались? – да вот смотрю: – как это столько лет, никто ничего не знал о скитских людях? Ведь много их, судя даже по вот этой бане. И все они где-то живут потаенно в тайге. Да может это для своей семьи? Нет, Володя. Для одной семьи таких домов большущих и бань не строят. Тут брат много народу бывает. Видел сколько троп из разных сторон протоптано в снегу на подходе к заимке? Да как-то не сообразил. А ты вон Николая спроси, он тебе скажет. А че, говорить? Уже договорились до всего, тут бы в тепло попасть, обогреться. Наконец Колька открыл дверь в баню, которая хитроумно запиралась на кольцо-вертушку с надрезом. Потянуло теплом и березовыми вениками. Посветив вовнутрь сыщик засопел и согнувшись первым влез в баню. Один за другим все влезли за ним через низкую дверь, осторожно выпрямляясь. Всем это удалось, но верзила Мишка так и стоял согнувшись. Лунный свет проникал через маленькое оконце, но его было мало, чтобы осмотреться в новом помещении. Стойте пока на местах, чтобы не вляпаться опять куда-нибудь: – журчал сыщик фонариком. Он осветил закопченный потолок, лампу с закопченным стеклом на оконце и широкие лавки по двум стенам. Длинная, широкая лавка стояла и посредине. Чиркнув спичкой Колька зажег лампу. Хоть и тускло, но она осветила пространство бани. Мужики уселись на лавки, кто где. За окном что-то глухо брякнуло и все увидели, что снаружи оконце закрыл кто-то ставнем. Светомаскировку нарушили. – Хихикнул Мишка. Сиди, помалкивай! – И Гошка стал раздеваться. Колька взял лампу и прошел с ней в угол, откуда тянуло теплом. Здесь громоздилась громадная печка-каменка из больших валунов, сложенных без единой железяки и без всякого раствора-глины. Сверху стоял старинный большущий котел закрытый деревянной крышкой. Колька со всех сторон осматривал это сооружение, заглядывая и в топку, прикрытую железной заслонкой. Вода в котле была еще теплая. Хоть раздевайся и мойся. – Смотри топится по-черному, а дым-то видно не по всей бане гуляет, а идет точно в дыру, – ткнул он в потолок, над каменкой в задвинутую доску. Давно хотел посмотреть староверскую баню. А главное: – узнать как они воду сюда на косогор поднимают? Как, как? На горбу таскают! – кашлянул завгар. А тут я вижу вороток, колодец стало быть вырыт. Вон стоведерница полная воды. Нет, Васильич! Воду они сюда из ручья, этим воротком гребут. Иди-ты, это метров сто поди отсюда до ручья! Вот то-то и оно! И Колька с интересом стал осматривать бочку. Это Васильич не стоведерница, тут половина всего ее торчит над полом, остальное внизу. И смотри ширина какая! Тут хоть купайся в ней. В ней тонны две воды – точно. И смотри, вороток с цепью по краям бочки закреплен столбиками. А этот короб подходит вплотную к бочке и видишь, пошел под полом, то есть под нами к ручью. Ну, ты брат развел сказки, усмехнулся сыщик. Да вот смотри! – и Колька открыл верхнюю крышку короба над полом. Точно цепь пошла вниз! И стал крутить рукоятку ворота. Очевидно бадья была внизу у ручья. Там в ручье, в сторонке яма выкопана будка из досок сколочена, вот туда и падает бадья, зачерпывает воду, – пыхтел Колька, крутя рукоятку. Тут слабый – бадью не потянет тяжелая зараза! Мужики развалившись на лавках наблюдали за его действиями. Прошло немало времени, как он с трудом вытянул, длинную, деревянную бадью, в которой вмещалось добрых четыре ведра воды. Бадья наклонилась в бочку до определенного стопора и плеснула туда из себя воду. И без того полная бочка выплеснула на пол огромную лужу на пол, которая зажурчала между щелями. Водички свежей захотели? – вынырнул из-под низкой притолоки двери Фрол. Как он зашел – никто не заметил. Через настежь открытую дверь в предбанник сверкнули четыре зеленых глаза его верных псов и послышалось глухое рычание. Дык, дядя Фрол, почем я знал? – понес несуразицу Колька. Ну, теперь знаешь, все возверни на место. Неча баловать! Да, да, сейчас, засуетился Колька, пытаясь закрыть крышку – желоба. Это ему никак не удавалось. Бадья мешает, опусти ее вниз – заметил кто-то. И точно, опустив бадью, он стал ее спихивать вниз, отпустив рукоятку ворота. Разбухшая, тяжеленная бадья катанулась вниз и как по маслу обретая все большую инерцию, потянула за собой Кольку, державшегося одной рукой за нее, а другой за цепь. Потеряв устойчивость на полу, он перегнулся в желоб и сунулся туда вниз головой. Левую руку, державшуюся за бадью шибануло о верх желоба и она исчезла следом за головой, оставив лоскуты кожи тыльной стороны кисти. Слышно было глухое гудение уходящей вниз бадьи, и звонко разматывающейся цепи с воротка, который бешено крутился. Из желоба торчали раскоряченные в стороны Колькины ноги, которые и не позволили ему нырнуть вслед за бадьей. Что-то кричали мужики, рычали псы. Неразбериху в общем шуме и ужасную картину происходящего, быстрее всех разрешил Фрол. Схватив одной рукой Кольку за ногу, вторую руку ладонью и локтем он прижал к бешено вращающемуся валу с цепью. Вороток нехотя остановился. Наступила мертвая тишина. Даже псы не рычали, а только зеленели глазами, да дергали губами, обнажая клыки. Фрол крякнул, и угнув голову в плечи, уперся ими в потолок, потянул на себя Кольку. Помедлив секунду другую, он подержал его в воздухе и осторожно опустил рядом с бочкой. Опуская понемногу вторую руку с воротка, он дал ему ракрутиться до конца, потом накинул веревочную петлю на рукоятку. Опешивший Колька, комом свалившийся на мокрый пол, стал вставать на ноги. На его лице была приклеена какая-то неестественная улыбка. Елки-палки, вот это да! – растерянно бормотал он потряхивая окровавленной рукой. Ну, еще в какое место на моем подворье желаете полюбопытствовать? – недовольно произнес Фрол. Не обижайся на нас Фрол Варламыч, дурная подозрительность и любопытство сидит в нас, – откликнулся сыщик. Во-во! Из-за этого и гибнут из-за вас люди! Легче стало, как скит сожгли, да людей погубили? Да как-то само все случилось, не жгли мы, – промямлил Гошка. Нет, милай, все злодеяния по указке Дьявола! И тут само случилось? – ткнул он на Кольку и желоб. А ну закрой крышку! Колька сообразил моментально и несмотря на боль в руке – захлопнул крышку желоба. Фрол зачерпнул ковшом воды из бочки и ополаскивая себе руки говорил: Желоб отсюда до ручья сто двадцать метров длиной. Пятьдесят человек, а то и более туда влезет. В приямке у ручья, десяток утопнет да тут в бочке десяток полтора два захлебнутся. Бочка-то трехметровая, под полом на два метра в земле. Так что, можно сгибнуть ни за макову росинку. А до утра еще много времени, не найдите себе беды. А ты герой, присыпь свою рану золой, горячая поди еще под каменкой. Да тряпицей обверни, а то с калеченой рукой останешься. Колька молча опустился на колени перед топкой каменки и поохивая стал присыпать золой руку. Потом он выдрал клок из нижней своей рубахи и обмотал окровавленную руку. Как путним людям картохи в мундерах принес, а вы тут… Эх! Квас вон в туесе! – махнул Фрол рукой. Согнувшись он пролез в предбанник и оттуда брякнул через порог большой чугунок с картошкой, исходящий паром. И чтоб до утра из бани, никто ни ногой! – гулко захлопнул он дверь. Згибните! И не курить, мне тут! Принесло гостей. Прости мою, душу грешную, Господи! И все затихло. Все долго молчали. Тихонько раздевались, ставили валенки на каменку для просушки, развешивали одежду. Неловкое молчание нарушил сыщик: – Влипли мы, конечно по всем статьям. Но как бы худо ни было на поле фронтовом, заправка живота – дело святое. И он подтащил ближе к лавке чугунок с картошкой. Ишь ты, разваристая даже! И содрав мал-мало с картофелины кожуру он аппетитно стал есть. Подтянулись к чугунку и остальные. Хорошо что так, а не хуже, что-то уж больно нехорошие события преследуют нас, – задумчиво жевал картошку Максим. Не только люди – природа против нас. Надо менять позицию жизни. Не так мы что-то делаем. Ты вот что, Цынгиляев не разводи агитацию. Без тебя тошно. А что Фрол – враг советской власти – давно известно. С ним предстоит еще разбираться. Скитские люди не служат в армии, не платят налогов и вообще много чего непонятного с ними. Вы меня извините Георгий Иванович! Немного живу я в ваших краях, но уже кое в чем разобрался. Трудно живется людям в таежной глуши, но они выживают и обеспечивают себя без всякой помощи власти. Так в чем их обвинять? Так же и этого старика впустившего нас обогреться. Позамерзали бы к черту. Его картошку едим. Прав он суем свои носы не туда куда нужно. Там натворили дел и здесь Николай, чуть жизнь себя не лишил. Ты вот что Цынгиляев! Конечно, спасибо тебе за все на болоте, что тащил меня больного, но таких рассуждений твоих я не потерплю. – напрягся участковый. Ничего, товарищ Чиков, потерпите никуда не денетесь. На сегодняшний день, вы самый настоящий преступник, а я, я просто свидетель этого преступления. Да ты, ты! – свирепел Гошка хватаясь за кобуру. Сядь, Гоша! – рявкнул сыщик. Прав Цынгиляев! И в нем надо искать союзника, а не душить его своим преимуществом. Да вы что? Сговорились? В том-то и дело что надо сговориться, – мрачно дополнил сыщик. Кваску лучше попей! – И он взял ковш с квасом от Мишки, который уже вволю напился его и объяснял Кольке: Вот откуда кержаки по сто лет живут и поболе. Квас-то из березового сока, хлеба, да меда. Гошка молча тянул квас, восторженно крутил головой, всем своим видом показывая, что он остался при своем мнении, а может и нет. Максим лег на лавку и отвернулся к стене. Гошка допил квас, налил из туеска снова и боясь расплескать осторожно стал подходить к Максиму. Все напились квасу только ты не пил, так и будешь дуться! Максим помолчал несколько секунд, потом резко сел на лавке. Все напились, а я что рыжий что ли? – засмеялся он. Уж точно не рыжий! – встрял завгар. Давайте-ка, ребята, остепенимся. Правильно тут было сказано и Фролом и Максимом. И Семеныч дело говорит. А то можно загреметь неизвестно куда. А сейчас поспать надо, большие силы нужны на завтрашний день. Максим допил квас, отнес ковш и туесок на полку. Все стали устраиваться на ночлег, морил сон. Было уже не до споров. Загасили лампу, через щель в оконце пробивался лунный свет. Но недосказанное всегда лежит на душе камнем. И в тишине заговорил Гошка, явно продолжая разговор с Максимом, но уже более спокойно. Думаешь мне приятно, что вот так случилось? Все понимаю, да многое не в моей власти. И должен быть кто-то такой как я, чтобы разгребать эту грязь. И конечно, основной враг – это неразбериха. Поди узнай, как поступить правильно? Но зато познаются люди кто есть кто. Как и в сегодняшнем случае. Понимаю и то, что будь кто другой за рычагами трактора, не лежать бы нам здесь в тепле. Слов нет – ты спаситель! А я тебе больше не участковый! И Гошка присел на лавке и нагнулся к Максиму. А должность моя и мундир заставляют вот так с вами обращаться. Да ладно тебе, Георгий Иванович, не казни себя. Максим встал подошел к полке, налил квасу и поднес ковш Гошке. Давай успокоимся, правду Васильич говорит. Гошка хлебнул пару раз и отдал ковш Максиму. Спасибо! Максим неспешно стал допивать остатки. Ух, и хорош же квас, как кумыс! Пили кумыс? Да где там? Отозвались двое. А в жару лучшего напитка нет. Он же вроде из кобыльего молока делается? – Спросил Мишка. Да, из лучшего кобыльего молока, – почмокивал квасом Максим. Летом у нас жарища, как в пустыне. Но хорошо! Нальешь кумыса из бурдюка – кожаный мешок такой, пей – наслаждайся. Или чай – жомба! Тут нет всего этого. Вот домой вернусь, обживусь, напишу – приглашу вас в гости. Много чем угощу – чего тут нет. На охоту на сайгаков. Николай с тобой пойдем. А кто это? – оживился Колька. А это и не коза и не олень. Антилопа – такая. Тысячи их у нас. Волк гонится за сайгаком догоняет уже, а сайгак раз – и подпрыгнул на два метра вверх. Волк кубарем вперед, а сайгак, сзади его, уже мчится в другую сторону. Сон с уставших людей как рукой сняло. Лежали на лавках, кто полуприсел, заворожено слушали рассказ Максима, с интересом спрашивали, пытались закурить, но их осаживал сыщик. Кашлянув – обозначился завгар: – Максим, ты только не обижайся, все хочу спросить, да как-то неудобно. Давай, Васильич спрашивай, лучшего случая не будет, чем сейчас. Сейчас можно все рассказать, душу облегчить. Как на фронте, после тяжелых боев, уцелевшие – все родными кажутся. Точно, Максим. Так вот я о чем: – ты вот о национальных блюдах говоришь. А махан тоже национальное блюдо? Конечно, Васильич. Понял вопрос. Вы тут видите, что калмыки всякую дохлятину варят, и называют это маханом? Ну, вот об этом я и хотел спросить, – пробормотал завгар. А вопрос к тебе, Васильич: – ты в блокаде был? Нет ты же знаешь, что воевал под Сталинградом – закашлялся завгар. Так вот вы знаете, что в блокадном, осажденном Ленинграде, за долгие месяцы голода, съели всех кошек и собак, не говоря уже о дохлых лошадях. Вот и мой народ сейчас в блокаде, варят дохлых овец и лошадей. Чтобы выжить. Хотя не всем это удается. Извини, брат, – не догадался. Извини! Да, ну чего? В таких условиях мы оказались, все против нас. Мало того, что суровая природа против нас, люди, власть – тоже против нас. Гошка крякнул, но промолчал. Хотя людям многим, спасибо – помогают. Ну, а махан – наипервейшее наше национальное блюдо. Из хорошего мяса, от свежей зарезанной скотины. Скота-то у нас много было. Так что махан – приготовишь – пальчики оближешь. Ну, а сейчас…А сейчас вот так живем! Ладно, давайте спать! Все затихли, но каждый раздумывал, о пережитом прошедшем дне. Как будет завтра? Постепенно сон сморил измученных людей. Но завгар долго не мог уснуть. Удар полученный по затылку, не прошел даром. Болела голова. Да и Кольке пришлось несладко. Рука болела, саднило. Скоро послышался могучий храп Мишки, кто-то стонал во сне, бормотал. Забывшись коротким тревожным сном, первым поднялся завгар и чиркая спичками, оглядывал всех. Часов пять уже однако, зевал он, – споласкивая лицо водой. Давай мужики, собираться будем. Пока темно двигать надо, а то с такими мордами, да в грязной одежде людей всех перепугаем. Да к работе бы поспеть. Часа два топать еще. Только начали вставать, одеваться, в предбаннике кто-то затопал, дверь открылась и в баню влез Фрол. Здорово ночевали! – перекрестился он. Здрасте Фрол Варламыч – нестройно ответили мужики. Отдохнули? Высохли? Да, спасибо. Ну, ин ладно. Теперь и по домам можно. Жить дальше, да ответ держать перед господом за содеянное. И чиркая спичками он засветил лампу. Все молчали. Что Георгий, отдохнул, сил набрался, дом пойдешь проверять, али как? Ну, что ты Фрол Варламыч? Подумал я тут ночью под твоей крышей, ни к чему все это. Ну, слава тебе Господи, за вразумление человеческое, – двуперстно закрестился старик. Подождите какую минуту, бабы коров подоят, молочка попьете перед дорогой. Спасибо, дядя Фрол, по домам всем надо, работа всех ждет, – укутывал свою пораненную руку Колька. Собак вот только убери, уходить нам надо. А чего их убирать? Вы сегодня другие, очищение душ ваших произошло вижу. А божьи твари чуют это первее меня. Мужики по одному стали выходить из бани. Собаки не обращали на них никакого внимания. Старик из бани вышел последним, загасил лампу. Спасибо вам за ночлег, за еду, благодарили мужики. Из каких краев ты будешь, паря? – обратился старик к максиму. Из Калмыкии я, Фрол Варламыч. Ага, понятно, не нашей веры стало быть. Буддистской веры я, но вполне человеческой. Наша вера тоже призывает, уважать людей, терпеливо переживать все неудачи, поклоняться Богу. А бог у всех один, дороги только к нему разные. Ишь ты! Дельно сказываешь, хоть и нехристь. Фрол Варламыч, у нас дети малолетки потерялись в пургу три дня назад, теперь уже четыре дня. Ничего не слыхали о них? Молва была об этом, сокрушенно покачал он головой. Но в моем округе- на пяток верст никого из них нет. Собаки бы учуяли. Да, спаси и сохрани их Господи! – воздел глаза в небо старик, крестясь. И еще, при высылке я разминулся с женой, с дочкой и сыном. Они где-то в Канском районе, я вот в Манском. Никто не может помочь соединиться. Вы мудрый человек, подскажите как быть? Много калмыков, уходят, убегают, теряются в тайге. Вы тайгу хорошо знаете. Может слышали что? Может и слышал, да их не видел. Ни на кого не надейся, ищи сам. Да, поможет тебе Бог! Помолюсь я за спасение душ иноверцев. Ступай с Богом! Фрол стоял между мужиками великаном, без шапки, с закуржавевшей инеем бородой. Помните о грехах содеянных, кайтесь! – напутствовал их он. Ранее утро было морозное, звездное небо хорошо просматривалось сквозь легкий туман у земли. Из трубы огромного дома Фрола прямым столбом струился дым. Слышались людские голоса в скотском дворе. Староверы вставали рано утром, при первых петухах. День начинался у них с коленопреклонных молений с короткими перерывами на завтрак и на обед, и на ужин. Более длительными были вечерние моления. В определенные дни собрались люди со всей округи. Хрустел снег под ногами мужиков и они долго оглядывались на таинственную заимку, после посещения которой перевернулось что-то у них в душах. Гошка угрюмо шагал среди мужиков, постепенно отставая от них. Перед глазами у него колыхалось буйное пожарище, охватившее скит, и в ушах звенел душераздирающий крик Фисы, стоящей голыми коленями на снегу: – Мамынька, мамынька! Сыщик уже давно наблюдал за странным поведением Гошки и как только он отстал и повернул назад, крикнул ему: – Гоша, ты куда? Забыл что-то? Не могу, Володя, душа ломается! Сердце? – испугался сыщик. Нет! – мотал головой Гошка. Молиться к Фролу пойду! Погоди, погоди! Ты же партийный, Гоша! На хрен все! Партийный, беспартийный! Так они ж, эти, так это? Двуперстники! – наконец нашелся он. А хоть язычники! Иконы наши-христианские, вот этой щепотью помолюсь, перекрещусь! – Уже заревел Гошка, – стянув с головы шапку, и начал буквально втыкать в свой лоб и плечи три сложенные в щепоть пальцы. Человеком хочу быть, понимаешь? Ну, раз ты решил, дело твое, – промямлил сыщик. Только как это все? Что? Работа? Не убежит в тайгу, к восьми буду! – И он быстро зашагал к заимке. Разинув рты стояли мужики и долго смотрели ему вслед. Вот тебе и на! – только и вымолвил сыщик. А завгар глухо кашлянув, махнул рукой в его сторону: – Его душа давно в потемках мается, пьет-то уже скоко лет, давно пора уж было к Фролу податься. А тут после всех этих дел, решился наконец. А что Фрол может помочь? – удивился сыщик. Поможет, если уверует в его силы Георгий. Тут, брат гордыню свою сломить надо. Не всегда человек прав, а при должности, при власти слепнет от собственного – Я, Я! Что хочу, то и ворочу. Так и шли мужики неспешно переговариваясь.