А тут 22 июня, 41-го. Война. Еще бешенной закрутилась леспромхозовская жизнь. Собрания, митинги. Призывы шапками закидать Гитлера. Охрипшый парторг все чаще вместо себя выставлял на собраниях и митингах комсомольского вожака. Народ толпами стоял в конторе и в военкоматах, с просьбами: – отправить на фронт. Терпеливо объясняли – придет необходимость вызовут. Витька был в хож во все комиссии, кое-что знал, поэтому к нему обращались уже более уважительно. Многие его сверстники ночами уходили в райвоенкомат, так как на месте не могли добиться призыва. И на зависть многим были отправлены на фронт. К осени стали приходить первые похоронки. После работы молодежь собиралась в компании, напивалась до одурения, орала на митингах: – у конторы, где висел громкоговоритель, слушали вести с фронтов, матерились: Че нас не пускают за друзей отомстить? Парторг с комсоргом разводили руками: – партии виднее. Появились первые дезертиры с мест призыва. А некоторые хорошенько пораздумав, собирали катомку за плечи и шли не в военкомат по призыву на фронт, а в тайгу, отсидеться. Народ в леспромхозе разный, сосланный, многонациональный, бандитский, поднадзорный, а тут тебе – на. Война! Сразу почувствовались разные прорехи в руководстве, в материальном обеспечении рабочих. А кругом тайга. Нырнул в нее на десяток километров вглубь – и только видели тебя. Энкэвэдэшники сбились с ног вылавливать дезертиров и мародеров. Мотался с ними и Витька. Сначала с геройским чувством, а все чаще со страхом. Несколько раз возвращались с поимки дезертиров, с поредевшими рядами и подраненные. Ему пока везло. Он все чаще слышал едкие вопросы от матерей, сыновья которых уже погибли или были взяты на фронт. Ты-то че глотку дерешь на митингах, сам когда Родину пойдешь защищать? Он морщился от таких вопросов, и прикладывая руки к груди отвечал: – хоть сейчас готов! Но бронь на мне государственная. Лес ведь нужно давать на фронты, да и кадры готовить. Видите какая сознательность у людей? Видим все видим, пол села брюхатых девок от тебя, полководец! На эту тему не раз гонял и учил палкой родной девяностолетний дед. Ты пес эдакий, пошто дома остался? На фронт иди, сукин сын! Баб огуливать взялся! Погоди, мужики, с фронтов придут, они тебе ребра посчитают! Ты, дедуля не роняй мой авторитет, при народной должности я, как никак! Во-во! Антаритет! Ты яво в штанах покрепче запирай. Да на германца иди в сражение! А то сонного свяжу вожжами, да на худой кобыле свезу самолично в военкомат. Накаркал дед. Неожиданно взяла да и пришла ему повестка из военкомата. Официально. Будто и не был он знаком с военкомом. Ведь на призыв сколько раз отвозил он односельчан и знали его там хорошо. А тут, бац! И повестка. Почтальонша хитренько поглядела на него и сунула ведомость для росписи в получении. Ты, чего меня не знаешь? – Вспылил он. Знаю. А военный закон не нарушай, расписывайся. Пришел и тебе черед. Мой уж давно кости положил, сощурилась она глазами. Витька молча расписался. Долго ходил по кабинету конторы и разглядывал свою повестку. Точна такая как и всем, каких он видел сотни. Вот тебе и комсорг, помошник партии, речи на митингах, призывы к сознательности, журчащие «жаканы» от дезертиров в тайге. Все коту под хвост. Будто замухрышку – забитого деревенского парня, вот так, такой же повесткой. Раз и на фронт! Ведь можно было предварительно поговорить, посмотреть какие-то варианты? А тут так! – Витька взбесился. Ниче! Не на такого напали! И до поздней ночи он кутил с леспромхозовской фельдшерицей, которая имела на него виды, хотя знала о всех его похождениях. И когда он поникший от любовной утехи пьяно раскис, и рассказал ей со слезами, что вот делал-делал для партии, а она вот так с ним. Фельдшерица по бабьи мудро рассудила: А ты не бойся, Витенька! На тебя я уже давно кучу бумаг заготовила и на справке только число проставить осталось. Грыжа паховая, Витя у тебя, не позволяет служить в армии, а если и возьмут по ошибке, справочку эту не потеряй, сохрани, она тебе пригодится. Какая грыжа? Не понял Витька. А вот такая! – и она с хохотом повалила его на кровать, уцепившись руками ему между ног. Погоди, погоди! Сбросил ее с себя он. Ты на что меня толкаешь? На дезертирство? А ты давно Витя уже дезертир. Твоих ровесников уже давно половины в живых нет. А ты Витя жить хочешь! Ой, как хочешь! И на фронт не хочешь! Так ведь? А кто туда хочет, разобрались уже! Ну, вот видишь, миленький! Сохрани только справочку, а там сообразишь, что сделать. А об этом только ты да я знать будем. Я буду ждать тебя. Служивому человеку, нужна ведь верная подруга? А у тебя ее нет. Так, а че, все-таки могут взять? Могут, Витя, могут, но не надолго. Давай мой дорогой, зайди хоть к матери перед отъездом, и Лидка сунула листочек ему в пиджак. На рассвете он заскочил домой, попращался с матерью. Та молча затряслась плечами, уткнувшись ему в грудь. Потом невидяще закрестила его, приговаривая: – Сохрани тебя Бог! Узнав, что внука забирают на войну дед петушком забегал вокруг него. Че, я говорил, а? Наша родова завсегда отличалась храбростью. Я, эвон, на японской, в Манжурии чуть богу душу не отдал за Отечество. А глянь ишшо живой! И на германца бы попер, да не берут, язви их в души! Староват говорят. Так, что за двоих давай дуй. За себя и за меня. Да, домой возвертайся! И дед сунулся ему подмышку, прощаясь. В конторе еще никого не было, и он приколол записку на кабинете парторга: – Пантелеев мобилизован на фронт, и расписался. Выйдя на тракт, на попутке доехал до райцентра и первым делом пошел в райком комсомола. Секретарь развел руками, увидев его повестку: – Сам изо дня на день жду. Значит, на фронтах дела хреновые, раз до руководящих кадров дело дошло. Ну, что ж, Пока. Будь здоров! Распрощались они. В военкомат он пришел в подавленном настроении. Показал повестку дежурному сержанту и тот показал ему на длинную очередь голых призывников, проходящих медкомиссию. Новобранцы заходили в огромный кабинет, где восседало за столами до десятка врачей, и каждый осматривал идущих непрерывным потоком голых парней. Витька стыдливо пристроился в конце очереди. Братва зубоскалила, кое-кто был уже навеселе. Увидев верзилу Витьку, на голову выше самых высоких парней, парни хмыкали и дурачась подходили меряться ростом и пьяно ржали: А ты там померяйся! Правило-то как оглобля! Коридор содрогался от смеха. Молоденький солдатик, поставленный для соблюдения порядка сделать ничего не мог. Выходил военком – хромой майор и равкнув: – Тихо! А то на улицу всех выгоню! – на недолго устанавливал порядок. Еще до захода в кабинет, через головы парней, Витька увидел всю ситуацию прохождения медкомиссии. Случая поговорить отдельно с врачом не будет. Впереди его и сзади будут, голые будущие воины, с нетерпением ждущие быстрейшего завершения этого осмотра. Освободили от призыва только одного парня, с явным признаком уродства. Он был горбат, небольшого роста, с длинными руками и с мощной нижней челюстью, выпирающей вперед. Разразился скандал; парень ни в какую не выходил из кабинета, требуя признать его годным для отправки на фронт. Не можем! Разводили руками врачи, сначала вежливо, потом уже сердясь. Выходите из кабинета! Не выйду! Мать вашу в кочерыжку! Я здоровый! Поймите, не можем, вы не здоровы! Я не здоров? И горбун обвив своими клешнями – руками грузную восьмипудовую пожилую врачиху вместе со стулом легко поднял и посадил ее на стол. Кузя из Сосновки концерт ставит! А у самого как у ишака! Лезли очередники в открытую дверь, поглазеть на действо. Омертвелая врачиха сидела боясь шевельнуться, чтобы не упасть, от разошедшегося горбуна. Побежали за военкомом. Протиснувшись сквозь голожопую толпу подвыпивших парней в кабинет, он сразу воткнулся в ситуацию: Воевать Кузя хочешь? А-а гы! Радостно заагыкал парень. Ну, что ж, уважим! – подмигнул военком, главврачу. С документами ко мне в кабинет! Пошли! А то очередь задерживаем. Давно бы так! Согласился парень. И остановился перед толпой в проеме двери. Чего оробел, проходи! Дык, вот стоят, не пущают! Засомневался горбун. А ты их оттолкни, а то совсем обнаглели! – засмеялся майор. А можно? Да нужно, видишь и я не могу пройти! И Кузя выставив вперед свои ручищи как домкратами уперся в передних парней и так даванул, что задние по принципу домино оказались задницами на полу. Обстановка разрядилась, военком с Кузей ушли в его кабинет. И скоро два солдата его связанного выволокли на улицу. Вот бы кто фрицев побил, да не дают, – не то серьезно не то в шутку говорил дежурный сержант. А и побил бы! Он один мешок с пшеницей на горбу несет, а еще два подмышками – утверждали его земляки из Сосновки. Да, ну? Точно. А с бабами, – девками как? Больше одного раза никто с ним не бывает, убегают. Так, больше из любопытства попадаются. Ну, понятно, такой агрегат выдюжить непросто. – ржали парни деловито. Разве вон с тем можно сравнить,? – кивали на Витьку. Скоро подошла и его очередь! На что жалуетесь? Так, повернитесь! И не успел Витька толком сообразить и что-либо ответить врачам, как оказался у последнего стола, на котором была выставлена картонка с надписью: – «Глав. Врач». Елистратова В.Н. На что жалуетесь? Так, анкету сюда давайте. Фамилия как? А? Что? Витька расширенными глазами смотрел на табличку, – где была до боли знакомая фамилия. Пантелеев? Жалобы на здоровье есть? Да, вот. И он протянул справку – выписку из болезни. Главврач внимательно прочитала справку, сняла очки, помяла пальцами глаза и снова одела очки. Где? Спросила она. Кто? Спросил растерянно он. Грыжа!, – щелкнула она пальцами по справке. В-вот! – ткнул он дрожащими пальцами куда-то в бедро. М-да! Зажмурила глаза врачиха. Викентий Павлович! Окликнула она куда-то в другие столы. Подойдите сюда, Пожалуйста! К ним быстро подошел усатый средних лет доктор. Слушаю Вас Валентина Николаевна! Поищите у молодого человека чего он хочет. И она протянула ему Витькину справку. Доктор бегло прочитал ее и резко надавил на низ Витькиного живота. Тот дернулся и захихикал. Больно? Щекотно, – осклабился он. А нам не до смеха, молодой человек! И что-то сказал по латыни. Понятно, понятно, я тоже так думаю, – кивнула глав врачиха и что-то быстро написала на Витькиной анкете, и отдала ему анкету и справку. Следующий! Машинально произнесла она, а Витька пятясь задом все смотрел на табличку на ее столе. Это была старшая сестра погибшего Ивана Елистратова, каким-то чудом уцелевшая от постигнувшей их беды. Витька с трудом розыскал свою одежду, хотя и высоко поднимал ее на решетчатое окно. Кто-то скинул ее в общую кучу. Одевающиеся парни толкались, мешали, весело смеялись. Он одевался медленно, ничего не видя перед собой, а в мозгах стучала одна мысль: – годен к строевой военной службе! Он мельком глянул в свою анкету, еще на выходе из медосмотра и понял: – придется воевать.Во, земеля! Ну че, комсомол идем фрица бить? Услышал он знакомый голос и никак не мог вспомнить: – кто же это? Он поспешно зашарил глазами по одевающимся парням. Да, вот он я! Весело толканул его в бок небольшого роста крепыш. Ты че забыл меня? Ну ты даешь? Петька Хлябич я! В параллельных классах учились, потом обошел я тебя в пятом, а ты засел там на два года. Помнишь я тебе по ушам давал? Ну, это старое, теперь мир? И Петька протянул ему свою крепкую руку-коротышку. Парни затихли и с интересом рассматривали двух земляков, одного короткого, другого длинного, выясняющих отношения. Потом ты меня обошел, и в комсомоле главным стал, и ростом, эк тебя выперло. А я вот так! Дурачась Петька положил свою ладонь себе на макушку и двинул ее к Витькиной шее, едва достав до его подбородка. Ну, не в росте дело, – деловито застегивался Витька. Так мир или как? Опять протянул ему руку Петька. Лучше хреновый мир, чем кровавая война, пожал Витька его руку. Вот, это лады! Зашумели вокруг. Обмыть это дело надо! Ну, че там у тебя в анкете? Годен? Как и у меня? Вытянул шею Петька, читая лежащую на подоконнике бумагу. А это че, мне вторую бумагу почему-то не дали, кивая на справку. Да, это так, тут другое совсем. А это ему вторую бумажку дали, в уборную сходить, – весело оскалился худой чернявый парень. Сам не обосрись! – оттолкнул его в сторону Витька и вышел в коридор. Ты, че? Взъерепенился парень? Э-э, ребя! Всем миром идем лупить фрица! Не задираться! И Петька лихо отбил чечетку, в лад ударив ладонями по груди и коленям. Молоток Петяй! Научи! На обмыв пошли сначала, а потом в окопах учиться будем, И он догнал Витьку уже на середине коридора. Тут смотри, какая штука: – щас начнем выходить, отберут анкету и нас вон туда в ту дверь, а оттуда во двор и баста! Все, под ружьем! Уже не выпустят. А так, анкету прячь, солдат на выходе спрашивает: комиссию прошел? А ты, – не-а, очередь большая, за паспортом, мол. И на улицу. А рядом столовая, часок погуляем. Перед смертью не надышишься, – угрюмо выдавил Витька. Подышим, Витек подышим! Стаканчик другой пропустим, веселее будет на душе. Ты думаешь, все с охотой идут на войну? Не-а! А надо, браток, надо! Витька тягуче поглядел на Петьку, который смело пошел к выходу, и без всяких прошел мимо солдата. А ты куда? Загородил ему дорогу солдат. Туда же, очередь еще долгая, а паспорт у мамки, – соврал он. Раззявы! – пробурчал солдат, сторонясь. Петька призывно махал ему рукой поодаль. В столовой за столами мест не было и они пристроились на подоконнике, взяв один гуляш на двоих. Витькины карманы в раздевалке обчистили, и он только в столовой сообразил, почему его одежда валялась где попало. Он растерянно хлопал себя по карманам и кое-как наскреб на этот гуляш. Хлеб на столах лежал бесплатно. Петька сумел без очереди в буфете взять бутылку водки, и охотился за стаканами на столах. Наконец он добыл стаканы, ополоснул их под рукомойником и счастливый подошел к Витьке. Ты, я смотрю, чего-то потерял? Поинтересовался он, разливая водку по стаканам. Да вот, обчистили вчистую, даже папиросы утащили. Не разевай рот, – усмехаясь ответил Петька, протягивая ему полный стакан. А ты куда деньги прятал? В кулак зажал и пошел показывать задницы. А я не сообразил. А на хрена они нам уже нужны эти деньги? Сейчас пехота в Камарчагу, потом по вагонам и в Красноярск. Там в учебке какая-то неделя и на фронт. А нас таежников может и раньше. А почему? А потому, – здоровые мы ребята, закаленные, да и в тайге постреливали из ружьишек, да и на лыжах похаживали. Откуда знаешь? Бывалые люди рассказывали. Ну, будем! И Петька вкусно потянул из стакана. Не много будет? Засомневался Витька. Мало еще будет, радостно сообщил он, краснея оттопыренными ушами. Подошли еще трое ребят и озираясь показали из карманов еще две бутылки. Братки, стаканов нет! Принимаем в долю! – Подмигнул Петька и подвинулся на подоконнике. Витька уже не помнил сколько он пил, а Петька все пихал ему в рот, то кусок хлеба, то гуляша. Давай, закусывай! А то до фронта не дотопаешь! В столовой стоял сплошной гвалт. Витька время от времени похлопывал по карманам. Обчистили моего земляка до последней копейки. Во, дают! Восторгался Петька. А у меня ни копейки не было, а глянь, на две бутылки водки наскреб! Заливался хохотом чернявый парень. Хохотали до одурения. Вдруг шум и смех стал стихать и все повернулись к двери, откуда зашел худой капитан в портупее с кобурой и два солдата с автоматами на плечах. Неожиданно громко для своей худобы капитан сказал без всякого напряжения: – Ну, сынки, погуляли, хватит! А сейчас в строй, во двор военкомата. Сейчас, батя! – выдохнул лохматый увалень и осушил стакан, и первый пошел к выходу. На ходу, торопясь парни допивали, пихали в рот закуску и опрокидывая стулья выбегали на улицу, пряча по карманам недопитую водку в бутылках. Столовая быстро опустела. За тремя столиками уронив головы на руки мирно спали будущие защитники Родины. Перебрали, друзья! – незлобиво ответил капитан, и обращаясь к Петькиной кампании указал: Этих друзей на выход и в кузов полуторки погрузить, они пешком не дойдут. Будет сделано! – отчеканил Витька и скомандовал своим собутыльникам: Давай, ребята! За шиворот их и в машину! А че, нам не слабо, еле держась на ногах согласились они. И матерясь и подталкивая потащили упившихся парней на улицу, громыхая столами и стульями. Один Петька, поднырнул под сидящего парня и по-борцовски, на плечах, как барана, понес к выходу. Витька, стоял и ухмылялся, наблюдая как двое его недавних собутыльников еле тащат сонного парня. Чей это? Ткнул капитан на Петьку, споро тащившего свой груз. Мой, Орешенский! Лихо отрапортовал Витька. Хороший боец будет! Удовлетворился капитан выходя из столовой. Воспитывали все-таки! Похвастался Витька, хотя Петька никогда не был комсомольцем. А ты кто? Комсорг Баджейского леспромхоза. Протянул руку Витька. Оно и видно, – непонятно ответил капитан, вяло пожимая его руку. Мертвецки пьяных погрузили в полуторку, туда же залез и парень с окровавленной мордой, второй тоже лез туда добавить ему, но его утащили в строй. Ну, сынки достаем анкеты и сдаем их вот сюда! И капитан грохнул по столику ладошкой. За столиком сидел писарь и с анкет списывал фамилии будущих бойцов. Строй пьяно шатался кто-то плакал, за воротами двора играли гармошки и пели песни. После сдачи анкет, стали выкликать пофамильно и отводить в другую часть двора. С горем пополам зарегистрировали прошедших комиссию. Хотя троих по повесткам недосчитались. На Камарчаге догонят, если в тайгу не мотанули, выкрикнул кто-то. А где нас оденут и оружие выдадут? В Красноярске, ребята, укомплектуемся по боевому. Через десяток дней будете бить врага! Времени на подготовку у нас нет. – отчеканил капитан. А выпить нам дадут? – выкрикнул кто-то. Дадут сынки, дадут! Кто хочет выпить, можно подойти ко мне, налью. В шатающемся строю, смеялись. Толкали кого-то вперед, но никто не выходил. Ну, вот что сынки! Праздники у вас кончились, хотя и горькие. Враг силен и жесток, не скрою. И в пьяном угаре его не разобьешь. Поэтому, предлагаю не стесняться и выставить вот сюда к столу, у кого есть какая выпивка. Разобьем врага, допьем все, чего не допили. Первым вышел к столу лохматый парень-увалень и подержав бутылку на весу, вылил ее в бетонную урну. Понюхав пустую бутылку, опустил ее туда же. Кругом смеялись, и под смех и шутки, выкинули в урну кто водку, кто самогон, еще человек пять. Из строя вывалился парень и брякнулся на землю. Следом вышел Петька и присев на колено коротким движением забросил его себе на плечи, и понес к полуторке. Ага, давай сынок, погрузи его, через часок отойдет и другому место даст. К капитану подошел старший лейтенант из энкэвэдэшников. Здравия желаю товарищ капитан, я прислал к вам для помощи и содействия при доставке призывников на станцию Камарчага. Имеется директива райкома партии на этот счет. А чем ты можешь помочь? Ну, у меня есть двое солдат и крытый воронок, наручники, ну и опыт естественно, при работе со всякими элементами. С кем, с кем при работе? – не понял капитан. Ну со всякого рода бунтующими, несогласными, инакомыслящими элементами, вообщем. У меня милый таких нет, извини, – развел руками капитан. Ну, может помочь обыскать, лишнюю водку изъять или еще чего? Вон, там в полуторке бунтуют двое, в наручники их и в воронок. Слышь, старшой, у нас с тобой разные службы, я неделю назад с фронта, с передовой. И через десяток дней, вот этих необученных ребят брошу в бой, возможно на смерть. Так что пусть последние деньки поживут на гражданке как им нравится. У меня специальная директива – разрешение командования и она же есть приказ, что пока я нахожусь на двух недельном отпуске после контузии и ранения. Сформировать полк быстрого реагирования лыжников и снайперов. Вот я и приехал сюда в вашу глухомань и выбрал ребят умеющих бегать на лыжах и стрелять. Некогда готовить специалистов, кровью захлебываемся. Враг под Москвой бросил туда все силы. Так что пусть эти пацаны пьяные, сраные, но до завтра проспятся, а послезавтра уже можно с ними толковать о серьезном деле, о предстоящих боях. Ну, я разве против? И за них я отвечаю башкой. Понял? За воротами вдруг истерично завизжала женщина, и в общем шуме отчетливо выделялись ее слова: Не пущу, не пущу! Хватит и одной похоронки! И из качающегося строя, больше похожего на толпу, откликнулся звонкий мальчишеский голос: Мама, мама! Энкэвэдэшник засуетился и бросился к воротам. Отставить старший лейтенант! В ворота забухали кулаки, закричали: – Коленька! Выскочивший из строя призывник, почти подросток, ошалено хлопал глазами, шлепал молча губами и с испугом смотрел на капитана и солдат. Ты, Николай? – спросил его капитан, Там – твоя мать? Парень спешно мотал головой, соглашаясь. Иди, Коля попращайся с матерью, успокой ее. Через десяток минут выступаем. Пропустите сына к матери! Рявкнул капитан на солдата у ворот. Уйдет ведь! – зашипел энкэвэдэшник. Будь спок, старшой, вот этот-то как раз и вернется! Нака тебе, лучше вот этот список, проверь, почему трое призывников, пройдя медкомиссию не оказались в строю. Здесь такие варианты: – Может быть они уже ждут нас на Камарчаге и мертво пьют. – Ненаказуемо. Понял, да? Может, мотанули домой попрощаться, или с девками где-то жмутся, потом будут догонять – тоже ненаказуемо. И вот карты тебе в руки – если они дезертировали. Здесь ты волен поступать согласно закона. Понял? Так точно! Козырнул старлей. И еще. У тебя машина быстроходное нашей колонны с полуторкой. Не исключено, что кузова полуторки не хватит для ослабевших. Помоги, подбери, доставь. Хорошо! Сделаю, – кинулся он к воротам, через которые уже входил щупленький расстроенный парень, которого выпускали прощаться с матерью. Равняйсь! Смирно! Рявкнул капитан и пошел вдоль строя. Сынки! Пешим ходом мы идем на станцию Камарчага. У меня четверо вооруженных солдат, согласно военного времени. Многие из вас пьяны и могут сделать необдуманные действия. Через три часа мы должны на станции Камарчага погрузиться в эшелон для следования в Красноярск, в ускоренную военную часть, для отправки на фронт. Даже туда, если кто прибудет самостоятельно, не будет преступлением. Но если кто не явится в учебку перед отправлением на фронт, это будет дезертирство. Это штрафбат, по граждански – зона, тюрьма. Так что не разбредаться. На подножке полуторки две фляги с водой и кружка. Захотел пить – пей, устал – залезь в кузов, отдохни. С богом, родимые, шагом марш! И колонна галдящих призывников повалила из ворот военкомата. По бокам и сзади колонны, бежали плачущие матери, и девчата, пристраивались к шагу подростки. В стороне стояли старухи и старики, молча крестили внуков и сыновей, уходящих на запад. На войну. Туда-откуда уже приходили во многие дворы заштемпелеванные военными ведомствами треугольники писем с извещением – похоронкой, в которой значилось: – Геройская Гибель солдата за советскую Родину. И дикий бабий крик извещал на всю округу, что нет в семье больше кормильца, четверо – пятеро деток, вцепившись в материнскую юбку остались навечно сиротами. Закаменевшие соседки, у заборов, молча стояли и слушали рвущие душу рыдания, истекали слезами и думали: Кто же следующий? Хоть бы не мой!