Январь месяц как никакой другой месяц в году богат знаменитыми красивыми и вкусными праздниками. Это встреча Нового Года, чтимого в народе – Рождества Христова, встреча Старого Нового Года, Крещения. Яркие зимние праздники с наряженными елками с подарками! С дедом Морозом и Снегурочкой, хороводами, веселые толпы ряженых в дни колядований вносили в полуголодную жизнь того времени большой душевный подъем. Люди готовились к этим праздникам старательно и истово, хотя этих праздников не было обозначено в календарях советской эпохи. Партийные работники сбивались с ног стараясь концертами и лекциями перебить народные гуляния, связанные с религиозными праздниками. Но куда там! Затмить память былого не было никакой возможности. Хотя, официальные даты таких праздников, как 1-ое Мая, День Победы, 9 Мая, 7 ноября – народом праздновались тоже весело. День Победы – конечно был праздник особый, чтимый и не менее святой. С орденами, слезами, гуляниями, драками. – Этот праздник был особый, который родился через кровь и смерть, утверждая – Жизнь. И этот день был почти всегда выходным, нерабочим. А вот если, Рождество выпадало на воскресенье, то этот день специально делали рабочим днем. Но народу все было нипочем. Соседи и друзья собирались вечерами на застолье и гуляли до поздней ночи. Пили, плясали, прославляя Рождение Иисуса, отводили души. И если парторг будто ненароком проходил мимо избы передовика соц.соревнований, где дружно плясала компания под наяривавшую гармошку, то он обязательно был кем-то замечен и приглашался за стол. Что вы, что вы, какое застолье? Уже поздно, завтра ведь рано на работу. Да и по какому случаю веселье? Дык, день Рождения! Просим хлеба, соли отведать. Марья! Гости тут стесняются проходить! И многие руки любезно подхватывали партийного бонзу, раздевали, заталкивали за стол. Наливали штрафную, подносили, закуску. Гость машинально хлопал стакан налитый до краев (из уважения) и через пять минут, уже был не в состоянии допытаться: – у кого же день Рождения? Свой был в доску, и дружно чокался выровнявшись с обитателями застолья. Хозяйка то и дело подносила ему, то груздочки, то огурчика, и когда он порывался уйти, туманно соображая, что уже поднабрался изрядно, она смеясь, упругой грудью подталкивала его на место. Брезгуете нами, дорогой гостенечек, часто мимо проходите. А вот брагу-медовуху с прошлого года для вас держу; – все, думаю зайдете! Хитрости народной не было границ, чтобы улестить и упоить начальство. Брага-медовуха, так называемый «сибирский ерш», а если хотите точнее – «бурый медведь» – подлитая водка в брагу, делала парторга – своим рубахой – парнем. И какой-нибудь дедок из компании увидя, что «партеец» созрел для разговору, подсаживался к нему и весело поздравлял с праздником: А седни че, какой праздник? – икал партеец. Дык, Рождество Христово славили мы с тобой токо-што. Да? Ну и пусть, хорошо тут! – Ну ин и ладно. Тады, давай-ка за имянины холодненькой позвеним! Я и говорю! – За здоровье! И стакан янтарного «ерша» совсем затуманивал сознание агитатора за советскую власть. Он совсем забывал о цели своего прихода, и о своем назначении в жизни. Теперь можно было говорить с парторгом о чем угодно. Слышь Вить! – хитренько посмеивался дедок. Кады ты ишшо совсем мальцом был, мы с твоим отцом однова на Рождество Христово полмешка харчей накалядовали, – наславили, и чайник водки. Да, ну? Ей, бог! – крестился дедок. И главное, нас никто не узнал, в таком наряде мы были. Вот ты тут с нами гулеванишь, а знамо дело – партейцу вроде как не с руки в таких праздниках быть. Да, ты че дядя Игнат? Мы ж, выросли на этом, с молоком так сказать! – Чего, тут плохого? – петушился парторг. Вот я говорю! Мало ли чаво? А лучше, ежели бы тебя не узнали. Калядынщик, да калядынщик! Шуба наизнанку, морда в саже! Да с массами пообчаешься, жизню ихнюю лучше знать будешь. А я че? Я разве против общения с массами? Бабы! Марья, Евдокия! Виктор Авдеич жалаит калядовать, рядить его! Ах, ты наш хороший!, – расцеловали его бабы, оглаживая его лицо уже заранее намазанными в саже руками. Повязывали на его голову немыслемые платки, обряжали в какое-то рванье. Принесли в сумке пшено и дедок фальшиво запел: – сею, вею посеваю с Рождеством Христовым поздравляю! Не так, не так! – замахал руками парторг и довольно красивым баритоном запел. Ай, да Виктор Авдеич! Айда, по селу! На посошок налейте! И совсем обалдев от очередного возлияния шумная толпа вываливала на улицу. Тс-сс! Прикладывал он палец к губам. Только никому об этом! Знамо дело! Молчок! Могила! Хохотали до слез, до одурения и шли всей компанией к клубу, где после лекции заезжего лектора на тему: – «Религия – опиум для народа», шли обыкновенные танцы. Подурачившись там, шли по дворам, сеяли-веяли зерном, калядовали. Получали в награду, где кусок пирога, где рюмку водки. Подношения складывали в мешок, висевший на лямке у парторга. И доведя его до дома впихивали в избу, приплясывая и кривляясь: – Завтра придем к тебе на угощение, смотри, Виктор Авдеич, сколь закуски тебе накалядовали. Его мать испуганно таилась в углу, прикрыв рот платком, была верующая, но при сыне креститься боялась. А отец – старик Авдей, громыхая негнущейся ногой от ранения, победоносно и пьяно крестил толпу и возвещал: – Вернулся блудный сын в лоно родительское? А у блудного сына, измазанного сажей лицо выражало покорность и глупую усмешку, сквозь которую он только и мог прошептать: Тс-сс! Никому ни слова! И заваливался спать сидя на полу у печки. Наутро, в гараже, в очереди у магазинов, в лесосеках только и было разговоров; – как парторг праздновал Рождество Христово. Смаковали промашку парторга. Поддался соблазну выпивки. Денька два-три, он нигде не показывался, неслышно было его нравоучений и угроз. Благодать! А потом начиналось все сначала, и люди терпеливо ждали очередной его ошибки. Да, погодь, залезет козел в капусту! И при случае, когда уж очень сильно допекал кого-то, то ему в глаза неслось: – Я пьяница? Да ты такой же, только еще и пустобол! Так и укрепилось за ним прозвище: – «Пустобол». А если кто в разговорах не понимал кто же такой Пустолоб, ему тут же разъяснялось: – Ну этот – «партия и правительство»! А-а, так бы сразу и сказал! Витька, – Пантюха! Тьфу ты! Наказал нас Бог! Не любили его, хотя и был он коренной, местный из трудовой семьи. Еще с детства было замечено за ним: – все неурядицы свалить на других. Успехи приписать себе. До войны Пантелеев Витька в комсомольские вожаки попал по чистой случайности. Пронесся слух, что комсорг леспромхоза – Ванька Елистратов, пустился в бега, прихватив с собой комсомольские взносы и печать ячейки. Приехавшие энкэвэдэшники – объявили его врагом народа. Перерыли у него все дома, нашли под крышей сломанный ламповый радиоприемник, который для толпы зевак был примерно как атомная бомба. В довершение к нему из-под крыши подобно змее, был сброшен и моток проволоки, предназначенного для антенны. Всего этого хватило для того, чтобы громогласно меж военными были пролизнесены слова: – Голос Америки, слушал, сука! А в толпе тут же зашелестело: – Шпионом, стало быть, был Ванька! В черном воронке увезли его отца, который никогда назад уже не вернулся, хотя всем известно: – ни сын за отца, не отвечает, ни отец за сына. Ниче, ответит, одна шайка-лейка! – заключили энкэвэдэшники. Хотя Ивану было уже 19 лет и со дня на день он должен был уйти в армию. Не хотел служить Богу, послужит теперь черту! – неслось в толпе. Витька в ту пору работал сучкорубом в лесосеке. Работа была тяжелая. Он все хотел быть маркировщиком готовой древесины. Не брали. Нужно было соображать какого сорта было дерево и определенными символами ставить клеймо на его торце. Витька с трудом понимал эту науку. А как понимать? Если Витька – дылда, под потолок ростом, а еле-еле закончил семилетку. Полгода поработал сучкорубом, а тут уж повестка за повесткой из военкомата. Скоро в армию. Ну и ударился в гульбу. Ходил с девками какими попало, лишь бы время проводить, а на любовь ему не везло. Давно он сох по Вальке Изоткиной – гибкой черноглазой девке, дочке завстоловой, да она ни одним глазом на него. Но он своими надоедливыми упорствами даже проводил ее несколько раз домой. Да заметил, что она с Ванькой – комсоргом уж очень обходительна, и он с ней – прямо сплошная вежливость. Иван – парень, серьезный, в плечах крепкий, гораздо смелее Витьки. Когда доводилось встречаться им в кругу парней, Иван просто не замечал Витьку или смотрел на него насмешливо. Витьку это бесило, но против Ивана он не мог пойти в открытую вражду, а пытался мстить из-под тишка. Он хорошо помнил как Иван раскидал троих довольно крепких вербованных парней, которые из озорства отобрали кепку у слабосильного Митьки Шувалова, проходившего мимо со своей девкой. Перекидывая кепку друг другу они попутно похабно тискали его подругу, которая тоже была тихая и слабая, и не могла противостоять нахальной троице. Митька отупело метался за кепкой, а его зазнобе задирали подол и подталкивали ее к кустам. Девка была из высланных латышей еще с 37-х годов, русский язык знала плохо и только с мольбой повторяла: – Не можно! Не можно! Парни еще нахальнее продолжали эту игру и скалились: – А Митьке значит можно? Девка толком не понимала и соглашалась. Можно! Можно! Ну, вот мы по согласию раз можно! И затолкали ее в кусты. Нет! Не можна! Завизжала латышка. Митька отчаянно кинулся на выручку, но тут же отлетел от сильного тычка в грудь и растянулся плашмя на земле. На, свою кепку герой, подожди немного, отдадим и твою подругу! Всю эту картину видел Пантюха – Пустобол, облокотясь о забор и грызя орехи. Когда девку затащили в кусты, а на лежащего и рыдающего на земле Митьку уселся один из озорников, Пантюха хищно ухмыльнулся и нехотя стал уходить отсюда. Куда ты? Четвертым будешь? Осклабился караульный. Меньше по возрасту пацаны тоже видившие эту картину прибежали к Ваньке Елистратову, удившего рыбу невдалеке на речке. Вань, там Таежнинские парни девку в кусты затащили и Митьку Шувалова бьют. Ванька молча сорвался и пустился за пацанами. На бегу наткнувшись на Витьку, который шел ему навстречу с какой-то кислой ухмылкой, он спросил его: – ты видел? Где они? А мне какое дело? Безразлично ответил тот и пошагал дальше. Туда, дальше! Указывали пацаны. Ванька коршуном налетел на обидчика Митьки и тот растянулся рядом с ним. В кустах глухо мычала девка, очевидно ей заткнули рот. Иван рванул туда и скоро один за другим оттуда выскочили оба парня с расквашенными носами, поддерживая штаны. Следом за ними выскочил и Иван с дубиной в руках. Вся троица не стала дожидаться дальнейшей развязки и быстро ретировалась за речку, попутно ополаскивая разбитые морды, и выкрикивая: Погоди, комсомол, мы еще встретимся! Иван вернулся к поверженному Митьке, поднял его и толканул в кусты к девке: – Иди, успокой ее, ниче они ей не сделали! Веревка на трусах крепкая оказалась, – засмеялся он. Женись на ней, хорошая девка. Знаю, ответил слабосильный жених. Позор мне, не смог защитить, заскрипел он зубами. А ты не переживай, все равно враг разбит. На свадьбу зови! – уже уходя крикнул Иван. Все действия Ваньки, из ближайших кустов наблюдал Витька-Пустобол, и с горечью заключил: – да, с Ванькой связываться в открытую нельзя. Его другими методами надо гробить. А с Ванькой он иногда все-таки встречался, правда отношения у них были довольно натянутые. И когда он в открытую спросил ее, – че в Ваньку втюрилась? Она не боясь ему ответила: – а чем ты лучше его? Он-то хоть парень как парень, с ним хоть куда можно, всегда защитит. Да че ты знаешь обо мне? Может и жить-то дальше мне не нужно? Это почему? – встревожилась Валька. А потому! Давил на жалость Витька. Приходи вечером к речке, на изгиб, – узнаешь! А если не приду? – допытывалась она. Не придешь, утоплюсь! – отрезал он и повернулся уходить. Ой, приду, приду, Витя! – вконец испугалась Валентина. Вечером он пораньше пришел на условное место держа подмышкой что-то завернутое в тряпку и уселся на берегу мрачно глядя на воду. Ты уже здесь? – вынырнула из-за кустов принаряженная Валька. В душе у Витьки сладко заныло. Он встал и все-так же держа что-то подмышкой подошел к ней. Давно жду тебя, Валя. Ну, рассказывай, что ты хотел сказать? В общем, если будешь с Ванькой лазить, а со мной нет – утоплюсь! И он лихорадочно стал разворачивать тряпку, в которой оказался увесистый камень, крест-накрест перетянутый веревкой, с болтающейся петлей. Вот, петлю на шею и в воду! – истерично закричал он. Витенька, да ты что? Не надо миленький! – В страхе залепетала она, вытаращив глаза. Услышав ласковые слова, Витька сунул камень снова подмышку и полез целоваться, Валька выставила вперед руки, отталкивая его. Да не ломайся, не могу я без тебя! – Дрожал Витька, и своими руками пытался отвести ее руки от лица. Он слюняво все-таки чмокнул куда-то ее в висок и получив хлесткую пощечину, схватился за свою щеку, начисто забыв, что у него подмышкой находится почти десятикилограммовый камень. Без поддержки рук камень не хотел держаться на прежнем месте и по закону земного тяготения ухнул Витьке прямо на его белый парусиновый тапочек, сорок шестого размера, в который была обута его нога. Ух, ты, бля! – Согнулся он пополам, кривясь от боли, осторожно выдергивая из-под камня изуродованный тапочек, откуда сквозь разорванную резину носка тапочка, бурел кровью разбитый большой палец его ноги. Валька ойкнула и красиво изогнувшись выпорхнула из-под его руки, и с криком: – Дурак! – убежала. Откандыляв немного в сторону, Витька сел на злополучный камень, и страдальчески охая стал разуваться. То что было больно, и слезет ноготь с пальца, а может быть и даже кость сломана – Витьку это не интересовало. Жалко было модный белый парусиновый тапочек с красивыми шнурками. Ведь первый раз надел их сегодня на свидание. И вот тебе на! И вещь пропала и палец подплывает кровью, синеет на глазах, болит хоть ори во всю ночь. Ух! Давил в себе он боль глухим рычанием, разглядывая то палец, то тапочек. Три дня назад он был в райцентре по повестке в военкомат и удачно попал в универмаг, на распродажу летней обуви, которая и была то одна в ассортименте – в виде этих тапочек. Что там творилось! Кричали, шумели, дрались. Милиция, народный контроль! Одну вещь в руки и баста! Набрался Витька терпения, отстоял километровую очередь. Еле достал. Размер-то сорок шестой еле-еле разыскали. Да натерпелся стыда, пока мерил. Продавцы в одну дуду: – мерить в носках! А где они? Он их отродясь не видел, кроме зимних шерстяных, которые вязала мать. Да в портянках в сапогах. А портянки какие? Знамо, из всякого рванья по полгода не стиранные. И когда он вывалил из сапога свою опрелую ногу в вонючей портянке, толпа резво раздалась по сторонам вокруг него, затыкая носы и весело подхихикивая. Как назло, рядом с ним оказались почти одни девчата. Тапочки-то хоть на кого годны! И пошло-поехало! Язвили как хотели. А он уж с одной даже многозначительно переглядывался. А она возьми да и скривись; – Ну, у паренька и гигиена! До сих пор в мозгах стучит это слово. А спросить кого, что это такое? Стыдно. И вот теперь он сидел, рассматривал, свой палец и вспомнил как достались ему тапочки. Через стыд, а теперь и еще боль. Другой обуви на лето у него не было. А главное, – пофорсить не успел. А тапочек безнадежно разворочен, резина рвано выпячивалась, оторвавшись от парусины, закровянилась. Балбес! Полез целоваться! Вещь испортил. Лучше бы в райцентре пивка попил, вспомнил он ребят толпившихся у пивной бочки. Ведь звали же! Нет, Вальку хотел удивить! Удивил. Обернув палец молодым лопухом, он замотал его шнурком. И взяв тапочек и известный камень спустился к воде. Закатив штанину, он опустил ногу в воду и сразу почувствовал облегчение. Вода у ноги малиново окрашивалась и уносилась прочь. Он немного успокоился, бултыхая рваным тапочком по воде. Кровь с него почти смылась и Витька вспомнил, что в гараже можно взять клея и попробовать заклеить дырку. С Валькой только вот ничего не клеится, – размышлял он. Убежала, а может здесь где обретается? Девки-то они хитрые. А может домой убежала, бинт принесет. Придет, придет!Даже из любопытства и страха, чтобы я не утопился. И обрадовавшись удачной мысли он заулыбался. Ну, а тогда уж, не буду терять время. Доберусь до нее, дело-то к темноте идет. Сама пришла, ведь никто ее сюда силком не тянул? И он подвинулся ближе к кустам, высматривая там более удобное место. А там, уйду в армию, сама будет бегать. Девки они такие, только бы добраться до них, а потом сами виснуть будут. Витька забыл про боль и разъехался в улыбке, сладко потягиваясь. Ну, герой, чему радуешься? Вдруг услышал он Ванькин голос. Вот уж кого бы Витька сейчас не хотел видеть, так это Ваньку. А ты че, мне лекцию пришел читать или взносы собирать? Взносы ты с меня уже содрал, а в лекциях я не нуждаюсь. Да, нет! На утопленника пришел посмотреть. И он поднял камень с веревкой с места, где Витька сидел раньше, и стал рассматривать. Не трожь! Не твоего ума дело! Дай сюда! Рванулся к нему Витька, осклизаясь мокрой ногой. Ванька отскочил в сторону и засмеялся: – завтра как раз будет бюро райкома, будет чего показать. Пещерное орудие пойдет в музей. Отдай! Завопил Витька и наступая на пятку никак не успевал добраться до Ивана. А тот, раскачивая камень за петлю, мотал его по сторонам, дразнил: – На, на! И вдруг размахнув его по широкой дуге, запустил далеко в речку, где была приличная глубина. Оба внимательно проследили за его полетом. Гулкий всплеск разрушил плавное течение реки и несколько расходящихся кругов скоро перешли опять в прежний ритм жизни реки. Витька хищно ощерился и злорадно прохрипел, показывая Ваньке две фиги: – Вот тебе бюро, сраный вожак! Чего? – прищурился он. А того! Глубина там – с головой и дно илистое. Захочешь – не достанешь! – захихикал Витька. А ты на что? Твой ведь камень ты и доставай. Говно ведь без тяжести не утонет, будет вверху все плавать, да мешаться. Продала меня значит сука, так бы ты сюда не приперся! – брызгал слюной Витька. Ты это о ком? – Насторожился Иван. Сам знаешь о ком, ведь никто кроме нее не знал, что я здесь. Ага, значит ты утверждаешь, что любишь ее, даже топиться пошел из-за нее, и она же сука? А кто же она? Сам к ней клинья бьешь, а может уже и того, что она меня от себя отпихивает, – уже визжал Витька. Ну, то что ты Пустобол – Пантюха, давно всем известно, а то, что ты еще и дерьмо – знают немногие. И резко оттолкнувшись от земли, Иван обеими руками толкнул его в грудь. Витька сделал несколько шагов назад, отчаянно замахал своими длинными руками, пытаясь удержаться на берегу. Но тут из кустов вышла Валентина и громко засмеялась: – Давай, следом за своим камнем! Витька смешался, перестал махать руками и потеряв равновесие рухнул задом в воду, подняв кучу брызг. Скоро он вынырнул, выплевывая попавшую в рот воду и покрутился на одном месте, определяя куда плыть. На-ка, свое хозяйство! – швырнул в него Иван разбитый тапочек, довольно сильно и прицельно. Не увернись от него Витька, попало бы ему по носу. Ну, гад, ты у меня еще попляшешь! Подныривал он, ловя тонущий тапочек и длинными саженками поплыл на другой берег. Плавал он хорошо и доплыв до другого берега с шумом вылез в кусты, и пропал из вида. Иван с Валентиной еще немного побыли на берегу, посмеялись и пошли в сторону клуба, куда уже тянулась молодежь. С неделю Витька никуда не показывался, не ходил на работу. А чего возьмешь с призывника, которому не сегодня-завтра в армию, да еще и покалеченному? Ничего! Лечись, выздоравливай! Потом, прихрамывая он стал ходить на работу. Работал шаляй-валяй. В клуб ходить перестал. А стал ходить на речку, вроде рыбачить, собирая вокруг себя кучу малолетних пацанов и врал им всякие небылицы про девок. Возвращаясь домой в сумерках, наспех попив молока, лез на сеновал, где ночевал обычно летом. Вить, к молодежи бы пошел, погулял – ить в армию скоро, а ты все один, – печалилась мать. Мам, лучше посплю – отдохну, а с кем гулять? Шалавы одни шастают в клубе. И-то ить верно, – крестилась мать. Ума парень набирается, слава Богу! Хотя иногда замечала, что в темноте Витька крадучись слезал с сеновала и задами уходил куда-то. Приходил при первых петухах. На работу было не добудиться. Слышь, Авдей, а ить Витька ходит куда-то по ночам, шептала тревожно она мужу. Ишь, ты! Все тебе знать надо! Ты посмотри, он на две головы выше меня. Мужик! Баба ему ужо потребна. Неужто? Удивлялась мать. Ты че слепа? Бабы-то на него заглядываются. Переворачивался на другой бок Витькин отец. И то, – после раздумий соглашалась она. Вырос парень. В середине июня в селе произошли бурные события. Обворовали столовую с трехдневной выручкой и подожгли здание. Сумма была изрядная, так как леспромхозовская столовая питала весь приезжий люд, три раза в день, особенно холостяков, живших в бараках. Ходили сюда обедать конторские и прочие работники разных служб. Заведующего столовой арестовали сразу и увезли в райцентр. Это был отец Вальки Изоткиной, на которую сразу стали посматривать косяком, и она вместе с почерневшей от горя матерью сидела безвылазно дома, заливаясь слезами. Пожар в столовой потушили, и даже непосвященным в криминалистике было ясно: – пожар и ограбление было делом одних рук. Хотя рук очевидно было многовато, так как исчезло из буфета столовой много водки, конфет и консерв. И в довершение к этому исчезло несколько больших кастрюль, аллюминевых мисок, ложек, скатертей и полотенцев. С конного двора пропало в эту же ночь три лошади. Кто-то готовился к ограблению основательно. Конечно, если бы сгорела столовая полностью, то выискивать причины ограбления было бы сложнее. Но начинающийся пожар заметили гуляющие парочки поздно ночью и всполошив окрестный народ быстро его затушили, без всякой пожарной команды, дежурного которой так и не нашли в ту ночь. В числе тушивших пожар был и Иван Елистратов с Валентиной. Но потом он вдруг исчез, сунув ей печать и приказал никому не отдавать ее. Валька в недоумении наблюдала за перемазанным сажей отцом, который тряс пухлыми щеками и все повторял: – Тюрьма! Ограбили начисто! Приехавшие утром в черном воронке множество военных из райцентра, оцепили столовую, ревизоры сделали ревизию. Допросили всех работников столовой и вечером увезли Валькиного отца в райцентр. Валька много раз порывалась что-то объяснить следователям но ей приказали сидеть дома, если она не хочет попасть туда же, куда увезли ее отца. Вот она и сидит дома с перепуганной матерью. Дома перевернуто все вверх дном, делали обыск, даже в сарае и в огороде. И только на другой день к ограблению и пожару столовой знатоки следствия соединили воедино, пропажу трех лошадей с конного двора и троих вербованных парней с таежного поселка, а за одно и исчезновение Ивана Елистратова. Кто-то пустил слух, что видел троих всадников с тяжело нагруженными вьюками, направляющихся в тайгу. В какую сторону? А в любую сторону тайга! И следствие переключилось на вожака Орешенского комсомола. При обыске его избы и нашли злополучный радиоприемник, хотя и поломанный, потому что его просто сбросили из-под крыши. Искали конечно деньги и украденный товар из столовой. Но то, что нашли, резко поменяло ситуацию при обыске. Здесь активно выступал в качестве понятого Витька – Пантюха именно он заметил в углу на потолке избы радиоприемник и за трубой моток проволоки. «Голос Америки», шпион, пропажа комсорга со взносами и печатью, то и дело проскакивала в гудевшей толпе – у избы. А когда отца Ваньки с заломанными руками повели к воронку, послышались слова и «предатель». Витька много и охотно рассказывал молодому энкэвэдэшнику в очках, записывающего что-то в блокнот, что давно замечал за Ванькой, что он часто лазит на чердак, и что у него есть даже наушники, но почему-то их не нашли. Еще где-то есть и радиодетали. И точно. В старом ведре в сарае нашли какие-то проводки, конденсаторы. Да он хотел радиокружок создать! – кричали из толпы пацаны. Мы точно знаем! Ага, кружок! Ехидничал Витька. Денег грабанул, жратвой запасся, по приемнику договорился и к китайской границе на лошадях через тайгу! А потом и в Америку. Предатель Родины! Правильно размышляете товарищ! Пожал ему руку очкарик. Толпа угрюмо молчала. Витька был героем дня. Иван стал врагом народа. Политическая подоплека неожиданно выскочила на первый план, притупив материальную сторону ограбления. Районное руководство компартии и комсомола быстро среагировало на это событие и уже к вечеру второго дня после ограбления столовой, в клубе было назначено открытие комсомольское собрание. Мест в клубе не хватало, люди толкались на улице. После разоблачительных речей райкомовца, который клеймил позором вредителей советской власти, а в частности Орешенского комсорга, стали вызывать желающих высказаться. К трибуне буквально прорвалась заплаканная Валька Изоткина, и когда узнали кто она, сначала не захотели пускать. Потом главный махнул рукой, и в народе закричали: – Пусть говорит! С завидной легкостью она запрыгнула на сцену и перекрывая шум зала закричала: – вранье все это! Иван честный комсомолец, никакую Америку он не слушал! И никуда он не сбежал , а пустился догонять грабителей! Вот тебе на! – загудели в зале. Может, может его уже и в живых нет, а вы, вы! – закрыла она лицо руками и зарыдала. Смотри-ка, как она хахаля своего выгораживает, выкрикнули именно из того угла, где был Витька с подростками-пацанами. Да, я люблю его, и мне не стыдно за него! Продолжала Валька. Во-во, любовь до гроба! А денежки-то хапнули! – опять выкрикнули из того же угла.