На недописанном слове письмо заканчивалось. Или сломался карандаш, или на этом была закончена жизнь писавшей это письмо. Максим перечитывал и перечитывал письмо, сквозь застилающие глаза слезы. Потом закрыл лицо руками и долго так сидел, качаясь из стороны в сторону. Какой же я дурак! Все верил на чудо, что мне принесут ответ на мои запросы. Бежать надо было в Канск! Бежать! Ведь Цаган бежала! По тайге, с детьми! А я закон исполнял! Дурак, дурак! Колотил он кулаками по столу. Следователь стоял у печки и молча смотрел в окно. Ну, что можешь сказать по этому письму, Максим? А то, что я загубил своих детей и жену! – Ну, ну, ну! Погоди! Во – первых неясно, твоя ли жена писала это письмо? Моя, моя! Цаган. Но ее имени нет в письме. Письмо недописано, или сломался карандаш, или… – замотал головой Максим. Возможно, – протянул сыщик. Так же нет имени детей и сколько их? Да, нету, не успела она написать, что-то случилось, – уже спокойнее говорил Максим. А я ведь видел поленницу дров в Горелой балке, и даже что-то чувствовал там подозрительное. Не догадался посмотреть. Ты думаешь, именно там ее держали бандиты? Там, там! Ладно, Давай, так поразмышляем. Ты посмотри, письмо-то написано на каком уровне? Вы хотите сказать на недосягаемом уровне для калмыков? Да, нет, нет! Смутился сыщик. Это ее уровень, моей жены. Она историк, московский педагогический закончила. Среди калмыков есть умные и грамотные люди. Только их сравняли с дерьмом! Ладно. Идем дальше, – засопел сыщик. Твою фамилию на листе, мог написать другой человек. Вот этого не могло быть! – возразил Максим. Моя фамилия и имя редкие, и за свою жизнь я встретил только одного человека с такой фамилией и то там, дома. Древнего старика. М-да! Могло быть и так, что это была твоя жена. Запросы были о ее побегах. Это я уж тебе, раскрываю недозволенные секреты. Но еще и такое может быть – жена и дети твои могут быть живы. Правда? – подскочил Максим. Не исключено. Были случаи, когда староверы подбирали заблудившихся в лесу детей и уводили к себе, подчиняя их своей религии. Пусть хоть что исповедуют, только бы были живы, мои Деля и Кирсан! – в отчаянии выкрикнул Максим. Да, староверов, становится все меньше и они любым способом стараются наполнить свои ряды. Если уж попали они к ним, то будь спокоен будут живы, – сказал сыщик. А где эта Лысая гора, в Белогорье? Далеко? Судя по всему – добрая сотня километров будет. Но на карте она не обозначена, я смотрел. Единственно кто ее может знать, так это бывалые таежники – охотники. В какую хоть сторону смотреть и молиться с надеждой? – сокрушенно застонал Максим. Ну, ну, – замялся следователь, – это куда-то вверх по Мане, к ее началу. Там на добрую сотню – две километров нет никаких поселений. Давай, вернемся в Горелую балку? Кое-какие пояснения нужны. Допустим, барак-скит в горелой балке тот самый, который видела твоя жена. А немая калмычка? Ты видел ее? Знал. Быстро спросил следователь и уставился на Максима. Он выдержал его взгляд, крепче сжал зубы и почувствовал, что сейчас ему предстоит пройтись по лезвию ножа. Можно и порезаться. Немую калмычку видел, но знать не знал. А когда видел? В лесосеке видел давно, может год назад, может больше. Она то появлялась, то пропадала надолго. Разговаривал с ней? А как с немыми разговаривают? Определенными движениями рук и мимикой лица. А я их не знаю. Кивну головой, да и дальше, вроде как поздоровался. И все. Ее нет уж давно, – заглянул следователь куда-то в бумагу. Она могла убежать с поселения? Наверное могла. Моя жена ведь убегала, хотя непросто было с детьми. А я дурак, сидел здесь ждал. Вот и дождался и Максим тронул, лист-письмо. А Ты убежать можешь? Мог бы и я! Да теперь зачем? Все мое теперь со мной, где-то здесь. И все-таки, что ты думаешь исходя из письма? Ничего не знаю. – пожал плечами Максим. Дядя Церен скажет более точно. А кто это? Летом – пастух Орешенский, зимой сиделец домашний. Детей мне помогает досматривать. Погоди! Каких детей? Безродным детям помогаю, где живу. Может и моим кто-то поможет. Он твой родственник? Нет, просто старый человек, калмык, много чего знает. Ученый или колдун! – насмешливо сузил глаза сыщик. А как хотите, так и называйте. Только дядя Церен знает то, чего не знают многие ученые. Это уже проверено временем. А почему ж мы о нем не знаем? – Озадачился следователь. А вообще что вы знаете о калмыках? – Ну, что положено – знаем, – замялся сыщик. И в итоге – ничего! – насмешливо глянул на него Максим. Можно два слова начистоту, дело-то уж прошлое? И мне-то теперь после всего этого, – постучал он по письму, – все равно. Хоть в ад, хоть в пекло, хоть в тюрьму. Ну, что ж валяй! Разговор – то неофициальный. Начнем с того, что мой народ исповедует Буддизм. Вы, наверное заметили, что мы не бунтуем, не ищем к себе сострадания. Принимаем все как есть. Потому что видим, что все бунты бесполезны. Мы терпеливы. А терпение всегда вознаграждается. Да, наши потери велики. Ничего, возродимся! Теперь: – что может остаться с разумными существами, если их дважды растоптать кованными сапогами? Я же и отвечу: – изломанное тело и истерзанные души. Что ты имеешь под дважды растоптанными? – А не арестуешь? Ну, мы ж беседуем в разумных рамках. Тогда слушайте, – сначала прошел по моему народу сапог немецкий, потом советский. Потом морозная Сибирь. Еще два слова и я больше не буду трогать политику, потому как знаю, что вам не положено слушать и допускать такие разговоры. Верно понимаешь! Покраснел сыщик. Ну, так вот! – продолжал Максим, – с одной стороны немецкие танковые дивизии, а с калмыцкой стороны – калмыцкая конница с саблями. Устоишь? Нет! Даже сдохнешь, не устоишь! Сдыхали, разбегались, но не устояли. И еще. Единственная центральная магистраль к Элисте – и та оказалась не защищена. Все заслоны сняли. Немцы прошли без всякого сопротивления, и Сталинграду добавили огня. Наверху прошляпили, а овиноватили калмыцкий народ. Да, были и у нас подлецы, не скрою. Как и везде бывает. Ну, излил душу? Это видишь ли политика, а за нее сам знаешь, что бывает. Я готов, – протянул руки Максим, ожидая наручников. Опусти, твои руки пригодятся крутить баранку. Лес давать стране надо. Зеки тоже дают лес стране! Пробурчал Максим. Не лезь в пузырь. – Я к тебе пришел как к человеку, попавшему в беду. Без протокола. Это надо ценить. Извините, нервы на пределе. Можно еще один вопрос? Давай! Как у вас оказалось это письмо? Я бы тоже хотел это знать. А появилось оно у меня три дня назад. Дежурному подкинули. С какой целью его подкинули? Кто его принес? Хотел сам у тебя спросить об этом. А теперь вижу – вопросов стало еще больше. А про трактор утопленный что можешь сказать? Или скажешь то же самое, что и все сказали, кто был с тобой? Что все сказали, я не знаю, а что бандит завладел трактором и на нем пустился в бегство – знаю. И что влетел в болото и ушел на дно его, тоже знаю, потому что сам видел. Подбежали тыкали, тыкали палками, в снежно-грязевое месиво сами чуть не поутопились. Вымокли, в грязи перевозились, а ведь мороз под тридцать градусов. Ну и как же не поморозились вы? Большой костер развели, обогрелись, обсушились, но когда домой по глубокому снегу шли, у многих носы и уши поморозились. А чего вы в барак греться не пошли? Какой барак? – осведомился Максим. Ну, что там был? Никакого барака там не было, старое пожарище присыпанное снегом было, и в стороне поленница дров. Там наверно тайник и был, про который жена пишет. Врал бандюга, хитрил этот Кабанков, надеялся сбежать. И сбежал бы, если не болото. А Кабанков утверждает абсолютно другое, что его хотели утопить, да он сумел пробраться через болото. Потом он был пойман и признался во всем. Максим насмешливо смотрел на сыщика. Извините, я не знаю как вас зовут, но скажу одно, – уважаемый. С того света, еще никто не возвращался. Не мне читать вам лекции, об атеизме и потусторонних мирах. В них верить вам по уставу не положено. Хотя грамотный человек понимает, что жизнью на земле распоряжается – Природа, Бог. Неграмотным здесь намного проще – они просто в это верят. Да, с тобой непросто разговаривать, но я доволен, что поговорил с тобой. Спасибо за добрые слова, я останусь здесь, дома, ехать никуда не надо? – заволновался Максим. Никуда, – ответил сыщик. А это письмо, что, где будет? У адресата, тебе же написано. Спасибо, спасибо, сохраню. Это самое ценное и горькое, что у меня теперь есть. Постарайся сохранить это письмо, мало ли что? Сохраню, сохраню, – прижал его к груди Максим. В коридоре послышались гулкие шаги и голоса, и в конторку ввалился парторг. Ага, вот ты где! Воззрился он на Максима. Сделаешь с такими план, как же! Иронически скривился Пантелеев. Давайка на работу, нечего рассиживаться! Не мешайте мне работать! Резко встал навстречу ему следователь. Вызывайте официально по повестке, садите в тюрьму и там сколько угодно работайте! А здесь за таких, я ответственен! Советская власть четко определила границы подобных элементов. Ну, понес! Поморщился вошедший завгар. У вас все? – обратился он к сыщику. Да, вот, еще бы минута другая и все, а вошедший товарищ против. Ну, значит все, – усмехнулся завгар. Слышишь, Цынгиляев, там задний мост тебе другой поставили, проверь, обтяни гайки сам. И в дуй в лесосеку, подмигнул ему завгар. Хорошо. До свидания! И с бумагой – письмом в руках, он выскочил за дверь. Прошу объяснить кто вы такой и почему без ведома парткома ведете какие-то беседы и допросы наших спецпереселенцев. За спецпереселенцев в нашем леспромхозе отвечаю я. А я не отбираю у вас хлеб, вот мое удостоверение. Попутно из Баджея заехал выяснить кое-что, вопрос-то с утопленным трактором не закрыт. А людей дергать от работы на день-два – не дело. А тут полчаса беседы и многое чего стало ясно. Хотя многое и неясно. А вы ж в этом деле ни на грамм не поможете! Взял назад удостоверение следователь. Помилуйте, это ваша работа, у меня своей хватает! – Замахал руками парторг. Просто на будущее – прошу информировать партийное руководство леспромхоза о своих делах у нас. Вас не было, я известил об этом участкового и он направил меня сюда, к хозяину этого кабинета, с которым тоже бы надо поговорить. Но уже нет времени, мне пора уезжать. И видите, с непосредственным начальником о подчиненном не удалось поговорить. Вы о Цынгиляеве хотели что-то узнать? Так спросите у меня, у меня о нем полная информация. Это скрытый враг советской власти! – с яростью ответил парторг. Виктор! – рявкнул завгар. Или ты поменяешь точку зрения на нормальное обращение с людьми, или…! – и завгар надсадно закашлялся. Что, или? – взвинтился парторг. А то! – наконец отдышался завгар. Лезешь куда не надо! Не трожь людей, которые работают день и ночь. Возьми себе в мозги, что если ты даже не появишься ни разу в лесосеках и в гараже, работа будет выполняться нисколько не хуже. Вы это что, против линии партии? – сузился глазами и напрягся парторг. Не трожь партию! Человеком сначала будь! – Схватился за грудь и снова закашлялся завгар. Ну, всего доброго! – шагнул к двери следователь. У вас тут интересные дела! – И он вышел. С этим Цынгиляевым надо что-то делать, что-то уж больно много к нему поблажек! – орал парторг. А ты его убей! А то он грамотнее тебя и наград у него больше! Ты человека-то ни в одном спецпереселенце не видишь! Все смеются над тобой. Случайный ты человек в партии! Лишний и ненужный. Не сметь, подрывать мой авторитет! – завизжал Пантюха. А завгар отдышавшись уже спокойнее сказал: Какой авторитет ты придумал на фронте себе, такой и тянется за тобой до сих пор. А нового за эти годы ты не заработал. Уходи добровольно с парторгов, иначе вытурят с позором. Как отец сыну говорю, как старый партиец, молодому. Неужели ты ничего не видишь? Времена ведь меняются. Тех кого ты сейчас унижаешь, скоро обретут права. И горе тогда тебе. А калмыка не трожь! У нас русских таких мало. Парторг смотрел в окно и скрипел зубами. Потом отчаянно махнул рукой и выскочил за дверь. То-то! Простонал завгар и отвалился затылком к стене.