Лесосека встретила его рокотом тракторов, визжанием пил, разноголосым покрикиванием возчиков на лошадей. Рабочий день близился к концу, но бригада обеспечивавшая погрузку лесовозов работала допоздна. Кучки готовых хлыстов – длинных бревен, лежали в разных местах. Днем работать было намного проще. Все-таки дневной свет. Но зимние дни короткие, после пяти вечера – надвигалась темнота. Трактор – погрузчик был оснащен мощной дополнительной фарой. Водитель лесовоза включал свои фары, и вот так перемигиваясь фарами, шла погрузка лесовозов. Трудная и напряженная работа часто приводила к авариям. Погрузочная площадка была размешана гусеницами тракторов и представляла рыхлую мешанину из снега, земли, коры деревьев и мелких сучьев. Лесовозам трудно было продвигаться по этой каше. Смертельная усталость водителя тоже часто приводила к авариям. Водители засыпали за рулем, опрокидывались, съезжали в непролазные кюветы дорог. Но план вывозки леса все равно выполнялся даже с лихвой. На этот раз на погрузочной площадке Максим увидел неблаговидную картину: трактор – погрузчик был полуопрокинут, с задранной в воздух одной гусеницей, а его стрела съехала куда-то в бок, почти касаясь земли. К его машине подбежал какой-то мужик и указывая на место аварии закричал: – вот так развернись и посвети фарами! Став в указанном направлении, Максим увидел всю картину аварии. Вокруг суетились люди; кто нес жердину, кто что-то делал на бревнах груженного лесовоза, который был в центре аварии. На приплюснутой кабине лесовоза лежал толстым комлем листвяг. Помошник погрузчика в отсутствии своего наставника решил сам нагрузить бревнами лесовоз. Не рассчитав центр тяжести толстого хлыста, он утолщенной частью – комлем, которая и перетянула на кабину, придавил ее и чуть не опрокинул трактор. Хорошо, что на лесовозе уже был погружен толстый ряд бревен, которые не дали падать дальше листвягу! А то бы крыше кабины лежать на сиденьи водителя. И самое главное, что водила лесовоза, кубарем выкатился из кабины на снег. А то быть бы беде! Отплевываясь от грязного снега Мишка Хлябич (а это был он) материл на чем свет стоит испуганного Кольку, неудачно положившего бревно на лесовоз. В гроб, в покрышку! Какого хрена ты сел за рычаги, если не соображаешь, что делаешь? Где Иван! Сволочи, изуродовали мне машину! Да здесь я! До ветру сходить не дают, – выскочил откуда-то сутулый мужик на ходу застегивая штаны. Ну, поработал! Отчитывал он помошника. Тут не посередке цеплять надо, а по равновесию. Даром теперь месяц придется батрачить. И чего рты раззявили? Расцепляй троса, сначала трактор надо на ноги поставить, стрелу выправить, а потом этот хлыст сбросить к чертовой матери! Заругался Иван. И точно, по его приказанию все так и сделали. Давай на погрузку вон к тем хлыстам! – крикнул он Максиму. Давай догружай эту машину, кинь пару бревен! – ответил ему Максим. Как на этой калеке ехать? – встрял Мишка. А приборным, щиток цел Миша, и баранка целая. Кабану сейчас домкратами выправим. Конечно, без стекол холодновато будет, но потихонечку доедешь, я подстрахую. А ведь точно, можно, поднять крышу. И ходка не пропадет. Ну то-то! Давай домкрат с той стороны, а я с этой. Через полчаса Мишка уже восседал в своей покалеченной кабине, и выруливал с погрузочной площадки. Миша, ты, давай езжай потихоньку, я догоню. Ты только быстро не езжай, обморозишься. Сейчас я догружусь и за тобой следом! Хорошо, спасибо тебе Максим! Честно сказать: – растерялся я, смотрю машину покалечили. Ты, Миша моли бога, что тебя не пришибло, кабину в гараже восстановишь. Ладно, поехал я. А доехать мне надо край. Парторг за каждым моим шагом следит. За брательника Петьку не может простить, что правда вскрылась. Да че тебе говорить, ты сам в таком же положении. Да, мы оба у него на крючке, только такой наживкой подавиться можно, – засмеялся Максим. Точно! И Мишка поехал. Максим нагрузился и только через добрых полчаса сумел догнать его. Мишка гнал свой лесовоз довольно ходко. Обогнать на этой дороге можно было только в трех местах, где были специально сделаны уширения – заезды в дороге. И скоро увидев тащившего сзади Максима, Мишка свернул на один из заездов, выскочил из кабины и начал бегать вокруг лесовоза, согреваясь. Ну, что дотянешь? – весело заорал ему максим. Постараюсь! Давай, терпи! Я разгружусь и за тобой приеду! Н-надо доехать! – стучал зубами Мишка, влезая в кабину. Поднялся ветер и сек лицо и руки сухим снегом, словно песком. Перед вторым заездом он увидел мигающую фарами встречную машину. Чтобы разминуться с ней, вынужден был заехать в тупик. Мимо грохоча пустым прицепом – санками пролетел встречный лесовоз, поднимая снежные вихри. У, сука, даже не поинтересовался могу ли я ехать дальше на такой калеченной машине, – разозлился Мишка, узнав литовца. Хрен ты у меня больше получишь, ведро или лопату! И он стал выруливать из тупика. Трясясь всем телом и стуча зубами от холода, он вдруг обнаружил, что не чувствует рук. Рукавиц не было, он и не подумал об этом. Раньше в теплой кабине они были и не нужны. Закинуть трос или выбить стойку он одевал на руки промасленные брезентовые верхонки. Но они не грели руки, и валялись на полу кабины заскорузлыми комьями. А теперь ледяной ветер до ломоты морозил руки. И держать баранку он мог минут пять – не больше. Руки просто срывались с обода и поленьями падали на колени. Мишка испугался. Свекольно – красного цвета кисти рук не слушались. Кончики пальцев как-то матово побелели и не гнулись. Мишка с ужасом смотрел на руки и навалившись на баранку грудью, и обняв ее локтевыми суставами с горем пополам довел машину до очередного уширения дороги и остановился. С трудом вырубил рычаг коробки передач локтем. Он не знал, что делать. Об мотор погреть руки! – Озарила его мысль. Но открыть капот мотора он не мог. Побегав около носа машины, он несколько раз упал, трудно поднимаясь, не чувствуя помощи рук. Нет! Нет! Яростно болтал он руками, пытаясь соединить пальцы, вместе чтобы их растереть. Ничего не получалось. Он заскочил опять в кабину и стал молотить кистями рук по сиденью, приводя их в чувство. – Петька, братан, безрукий безногий, и мне такое светит! Остервенело дул он на пальцы и опять молотил ими по сиденью. Несмотря на леденящий ветер тело его немного согрелось то ли от мыслей, что он может быть калекой, то ли многих движений. А пальцы оставались безвольными, подобно грязным колбаскам, с черными ободками под ногтями, были скрючены и ни на что не реагировали. По очереди Мишка совал их между коленями и движениями ног массировал их. Наконец он почувствовал легкое покалывание в кончиках пальцев. Он что-то несвязно кричал, молотил руками по сиденью, тер их коленями. Боже, мой! Че делать? Сдохну! Потом им овладело безразличье, он скрючился на полу кабины, подлез под приборный щиток и затих, сунув кисти рук под фуфайку. В полудремоте он увидел своего брата Петьку на костылях, гоняющегося за Витькой Пантюхой. Щас, Петяня, я тебе подмогну поймать этого лося, токо посплю немного, – бормотал Мишка засыпая. И вдруг, почувствовал, что его кто-то трясет за плечи. Миша, Миша! Не надо спать, замерзнешь! Не лезь, Петька, хорошо-то как! – улыбнулся Мишка. Миша, это я – Максим! Афоня, тащим его к тебе в кабину, замерзает парень. И они быстро вытащили его из кабины и затащили в теплую кабину лесовоза Афоньки. Тесно было троим в одной кабине, но споро взялись за дело, растирая шерстяными варежками ему руки, лицо и уши. Скоро Мишка застонал и стал дергаться, крыть матом. Вы, че, бля охренели? Шкуру с меня снимаете? Вот это уже хорошо! Ржали мужики растирая его уже водкой. Хлебнуть бы лучше глоток дали! Обойдется! Останется – дадим. Конечно хлебнуть дали и Мишка удивленно рассматривал друзей – шоферов, соратников по работе. Ну, Мишка, в рубахе ты родился! Если бы не Афоня, каюк бы нам обоим. Сломался я в километрах двух от тебя. Хорошо что он навстречу пер. Выручил. Как солнышко в темноте засветил. На то я и Рыжий, чтоб блестеть как золото иль солнце. Все довольные смеялись. Ну, что ребята, домой двигать надо? Давай, Афоня отцепляй свой прицеп, Мишкин лесовоз погоню я потихоньку. Ну, а ты на жестком буксире потащишь мою колымагу. Тут недалеко уже осталось, думаю не замерзнем. Ну, я поехал потихоньку. И Максим замотав лицо шарфом и одев рукавицы поехал на Мишкином лесовозе. Отцепив прицеп, следом ехал Афонька с Мишкой. Доехав до лесовоза Максима, сиротливо стоявшего в стороне, они на буксире натужно потащили его в село. У Мишки вспухли обмороженные руки и лицо, но было терпимо. Это ребята перестарались растирая их шерстяными варежками. Ветер продолжал неиствовать. Максим замерз и остановившись стал бегать по дороге. Скоро показалась двойная упряжка, Афонькиного лесовоза. Остановившись вдалеке, Афонька вышел из кабины и направился к бегающему Максиму: Тащи свой лесовоз сам, у меня как раз тепло, отогреешься. Клацая зубами Максим согласно кивнул и размотал шарф со своей шеи. На, замотайся. Вшей нет, позавчера в бане был, прожарил.А у меня своих хватает, не бось, заматывал шарф на себя Афонька. Чего там Михаил? Спросил Максим. Наморозился, спит. И поменявшись машинами они поехали дальше. Максим сделав небольшой крюк в дороге забросил Мишку домой, хотя тот и сопротивлялся, утверждая что-ему обязательно нужно быть при разгрузке лесовоза. Да не переживай ты, Афанасий разгрузит и на твой счет запишет. И в гараж отгонит. А тебя гусиным жиром срочно мазать надо и отдыхать. Завтра если способен будешь, на ремонт своей кабины придешь. Хорошо, если стекла есть у Васильича, вставишь. Да вставить их непросто, хорошо рихтовать надо кабину. Давай, счастливо! До плотбища тут рукой подать, дотяну. Разгрузка Мишкиной машины уже подходила к концу, когда подъехал Максим. Ну, ЧП за ЧП, крутил головой мастер плотбища. А где Афанасий? – поинтересовался Максим. А вон у костра, кости греет, продрог как сосулька. Давай, отгоняй машину! – крикнул ему мастер. Подошел раскрасневшийся Афонька. Живой? – заскалился Максим. Живой! Засмеялся Рыжий. Ты, знаешь, удивляюсь, как это Мишка столь долго ехал? Я вон пару километров проехал, закоченел весь. Ветер, мороз, железо, сидишь-то не двигаясь – заключил Максим. Ну, хорошо, что все так кончилось. Только попадет от парторга и тебе и мне и Мишке. По одной ходке еще надо было сделать. Не сделали. Поздно уже. Ладно. Хорошо, что так, а не хуже. Афанасий, я тебе свою ходку эту отдам, – кивнул на свой груженый лесовоз, который начали разгружать. Ага, а еще чего? – язвительно кивнул Афонька. Ну, ты же из-за меня не привез груз. Так вот он. Ну, если так рассуждать будешь, больше никогда не помогу. Я тебе просто помог, понял? Завтра может быть я буду еще в худшей беде. Тоже лезть в кошелек? Не поможешь? Да, нет я не хотел обидеть тебя. Спасибо тебе! Ну, вот это другой разговор. Ты лучше к завтрашнему дню готовься на разборку. Доживем, не привыкать. Только вот, сомнение берет, что это задний мост второй раз из строя выходит? А сделали тяп-ляп! – отсюда и результат, – откликнулся Афонька. Ну, что в таком же составе в гараж гоним? А хоть как поехали! И они поехали в гараж, сторонясь подъезжающих груженных лесовозов. Оставив машины в гараж, хлопнули друг друга по рукам, зашагали в разные стороны. По домам. Уже почти в полночь Максим пришел домой. Еще издали он увидел клонящуюся в сторону от ветра струю дыма под своей избушкой. В окошке виднелся тусклый свет, очевидно коптилка. Значит Бадмай не спал, дверь была не на запоре. Тихонько зайдя в избу, Максим прикрыл дверь и затаив дыхание, прислонился к косяку. Старик сидел на чурбачке недалеко от печки. Перед ним на другом чурбачке горели три фитилька на какой-то плошке. Чувствуя тревогу, Максим не шевелясь смотрел на эти фитильки. Их пламя моталось по сторонам и чуть они не погасли, когда вошел он и запустил струю свежего воздуха. Бадмай сидел к нему боком и закрыв глаза раскачивался вперед-назад, приложив ко лбу руки сложенные ладонь в ладонь. Он что-то монотонно бормотал, и из его горла вылетали булькающие звуки. Службу правит! Полоснула мысль Максима. О ком? Он вытянул шею и посмотрел на спавших ребят. Все были дома. Хотя при плохом свете он их не различал по лицам, а скорее сосчитал. Его взгляд как магнитом притягивался к трем горевшим фитилькам и он непроизвольно схватился за нагрудный карман, где лежало письмо-треугольник. Закружилась голова. И откуда-то издалека всплыл образ его жены сурово смотрящей на него. За ее спиной неясно как-то выглядывали детские лица. Максим зажмурил глаза и тряхнул головой. Видение исчезло. Открыл глаза; – и, (О, ужас). Большой фитилек из трех погас, дымя последними струйками дыма. Остальные два фитилька весело горели. Бадмай гадает, – сообразил Максим. Большой фитиль, который погас – Цаган. Два маленьких Деля и Кирсан. Боже, мой, что с Вами, где вы? И словно услышав его немой крик души, старик открыл глаза внимательно посмотрел на огоньки и сказал ни к кому не обращаясь: – Пропала жена. Погибла. Откуда знаешь? – свистящим шепотом спросил его Максим. С Буддой разговаривал, на огонь смотрел. Оттуда и увидел. У Максима подкосились ноги и он сполз по косяку на порог. А где же дети? Спросил он. Бадмай повернул голову и махнул рукой в угол, избы, где спали ребятишки. Там, далеко! Точно, в той стороне Белогорье, Саяны, – со страхом глядел Максим то на старика, то в тот угол, куда он показал рукой. Дядя Царен! А что? – хотел спросить Максим еще что-то. Но старик махнул на него рукой и произнес: Молчи! Терпи, больше терпел. И собрав в свою котомку принадлежности своего гадания и молитвы, повесил ее на гвоздь. Потом сел на чурбачок к печке и посасывал пустую трубку, неотрывно смотрел на огонь в печке. Максим тихонько встал, подошел к топчану и сняв с себя только валенки, прямо одетый завалился спать. Сломленный событиями дня, измотанный физически и морально, он мгновенно уснул. Утром он никак не мог проснуться. Бадмай долго тормошил его: – Айда работать! Тюрьму захотел? Наконец Максим разлепил глаза и услышал хриплый, заканчивающийся гаражный гудок. Да, да сейчас встаю! Поднялся он и с трудом доковылял до угла, где стояло ведро с водой. Поплескал в лицо водой и только тогда наконец согнал с себя сон. На чай пей! Протянул ему старик кружку с чаем, и отщипывая маленькие кусочки хлеба пихал ему в рот. Совсем отощал, самому есть надо. Заболеешь, кто нам помогать будет? Некому, – ответил старик. Максим выпил чай и стал обуваться. Валенки были сухие, старик высушил их у печки. Спасибо дядя Церен! Чаем напоил, валенки высушил. Позавчера деньги получил, не успел тебе отдать, и он больше половины денег положил на колени старика. Хлеб покупать и еще чего-нибудь будете. Заставляй ребятишек, они все сделают. А этот стол откуда? Да, вот днем учительница приходила, занималась с пацанами. После нее кто-то подвез стол, чтобы писать. Надо лавки сделать, влкруг стола, чтобы сидеть. А в школу пока не хотят брать, вши у ребят есть и обуви на всех нету. – Развел руками старик. Да, учить детей надо, – уже выходя, произнес Максим. И в мыслях у него сразу пронеслось: – а кто моих учит? Умеют ли они читать, писать? Наверное Цаган чему-то их научила? Интересно ходили ли они в школу? Следом за ним на улицу вышел старик, в наспех накинутой на плечи шубейке. Слышь, Максим, ты молодой, сильный, все одолеешь. Но только надо следить за собой, хоть раз в день хорошо есть. Ты это о чем? Дядя Церен? Чувствуя что-то неладное, остановился Максим. Заболел что ли, дядя Церен? Нет, не заболел, давно умереть мне надо! Что еще случилось, все ребятишки живы – здоровы? Все, все. Тут вот какое дело. Вчера с учительницей еще какая-то женщина с района была. Детей хотят взять в этот дом, – избушка, как это? В Детский дом? – выпалил Максим. Ага, вот, вот, чтобы они там жили. Что-то про парторга говорила, просили показать какие-то бумаги. Понимаешь, они же по-русски говорили, не все я понял. По калмыцки они не понимают. Да, да! – детей хотят в детский дом отправить, это парторг хочет совсем подрезать мне корни, забормотал Максим на русском. Чего, чего? Не понял старик. Да это я так, про себя размышляю, перешел он на калмыцкий. Дядя Церен! Пока я живой, все эти дети будут со мной. Найду своих, ну на двоих в моей семье будет больше. А документы на пацанов вот здесь у меня в кармане. Так что никого, никуда я не отдам, кто бы сюда не приходил! Ну и я тогда еще маленько поживу, хитренько заулыбался старик. И смахнул с щеки слезу. Ух, табак какой крепкий! – засмущался он, пряча в кулаке пустую трубку. В сенях подозрительно кто-то завозился и вдруг грянуло дружное «Ура! Мы остаемся! Что это, дядя Церен, пацаны, что не спали? Не спали, однако, шептались всю ночь, плакали. А Хара вчера при этих учителях сбежал. Закричал, заплакал: – Не пойду в этот дом! Так он сбежал? Вытянулся Максим. Сбежал, потом пришел. Все на месте. Ну, ладно, раз не спят, зайду-ка я на минутку. Максим вернулся в избу. Была тишина. Все ребятишки были на нарах, делали вид, что спят. Максим включил свет. Ну, что разбойники, не спите? Молчок. Ребятки, сынки мои, знайте одно, вас я никуда не отдам! Что тут началось? Пацаны мигом вскочили и галдя облепили Максима, захлюпали носами. Дядя Мукубен, родной, не отдавай нас никому! Мы будем слушаться, все будем делать дедушке Церену. Куда ж я вас отдам? Вы мои. Никому не отдам! А сейчас по местам, раздетые в сенях стояли. Холодно. А мне пора на работу. В магазин сегодня пойдете, много чего купить надо. Дядя Церен, денег даст, все расскажет. Все сынки, быстро в постель, еще рано. И расстроенный Максим шагнул за дверь, мимо заплаканного Бадмая, сидящего на чурбачке. Старик кланялся ему вслед, шепча какую-то молитву.