Хотя был поздний вечер, Максиму спать не хотелось. Он бодро шагал по хрустящему снегу, окрыленный вестями от лесников. Над чем он мучился долгое время и не знал даже с чего начать – вдруг неожиданно разрешилось сразу. Он понимал, что основные трудности впереди, и как их преодолеть он еще не знает. Но все складывается в лучшую сторону. Слава тебе, Боже, не отвернулся ты от меня в нужную минуту! Чувствовал он как укрепляется в нем уверенность в правильности его дел. Поглядывая сквозь легкий морозный туман на мерцающее звездами небо, он впервые ощутил в себе неизмеримый прилив радости – в необходимости Жизни. Душа его ликовала. Он найдет детей, он преодолеет все препятствия! А Цаган? Не знаю, не знаю! Не хочется верить в худшее. Но ее образ, ее Любовь помогут ему! Он это знал. И диша полной грудью, морозным воздухом, он словно летел на крыльях. А куда я спешу? Такому взволнованному, радостному домой нельзя. Разбужу ребятишек. Да и дядя Церен не поймет меня. Успокоиться надо. Хотя и хорошее начало, а до победы еще далеко. Так что стоп! Остыть! – приказал себе Максим. А куда идти? К Прокопычу! Наверняка уж давно вернулся из лесосеки. Ружье взять, если не передумал дать. А если передумал, то завтра целый день будет на поиски его. Вот это будет правильно! И сам не заметил того, что уже давно идет в сторону избы Прокопыча. На удачу окна избы его были освещены. Поздновато правда, да надо! Собаченка тявкнула несколько раз и замолкла, не желая покидать свою конуру. Максим подошел к крыльцу и через кухонное окно, не слишком замороженное увидел Прокопыча и еще какого-то мужика в нижней рубахе. Гость у него. Удобно ли? А покрой нижней рубахи военный, – забеспокоился Максим. А-а, будь, что будет! И наглея от собственной смелости он легко забарабанил пальцами по стеклу. Прокопыч, это Максим! Лошадку смотреть будем? Как ее грыжа? Прокопыч сунул бородатую голову к стеклу и недовольный ответил: – А позднее не мог придти? Да только из лесосеки приехал! Ну, коль так, то ладно, раз уж пришел. И сказав что-то гостю, он вылез из-за стола. Гость дернулся тоже выходить, но старик положил ему руку на плечо, а другой рукой вылил остатки водки в стакан: – Сиди, я мигом, выпей с устатку! Максим отодвинувшись от окна понаблюдал еще за гостем. Тот подняв стакан на уровень глаз посмотрел на него и помедлив секунду другую выпил. Пободался головой и ткнув вилкой в чашку с грибами, стал закусывать. Потом вытащив папиросу, закурил, вглядываясь куда-то к топящейся печке. Загремел засов и вышел Прокопыч, бурча: – Принесло на ночь глядя. А фонарь-то не смог вздуть, а лампу гостю оставил. Из органов товарищ ночует. Завсегда останавливается у меня. Хороший человек! И старик ткнул Максима локтем. Дык может кобылку прирезать? Грыжа-то на брюхе шишкой нет-нет да и выскочит. Посмотрим сейчас. Посмотрим. Да че увидишь-то в темноте? – забурчал он. Грыжу-то не глазами находят, а руками, – засмеялся Максим. А я и не стал кобылку на конюшню отгонять, как знал, что ты придешь. Ну, че, дверь из стайки поширше откроем будет видно? Будет. А где надо спичкой чиркнем. И только зашли к кобылке, хрумкающей сено, старик подвинулся ближе к Максиму и зашептал: – ты поглядывай, кабы гость не вышел, а я тебе всю амуницию выдам. У Егора-то был? Был. Сказывал чего? Да, спасибо. Поди и про меня чево говорил? Да нет. Говорил, знаю. Токо ты прости меня, старый я ужо. Не хочу в скитские дела вмешиваться. Вот подмогну чем смогу и, храни тебя бог! Че грыжа-то есть, нет? Вдруг заговорил он громко, впихивая Максиму в руки патронташ. Вот под куфайку подвяжи. Синие патроны дробь-картечь, красные-жаканы. Максим быстро приладил его на поясе. Старик сунулся к двери, выглянул и опять возвестил громко: – Ты, щупай, щупай ладнее, жалко ведь кобылку! И быстро ушел к морде кобылы, порылся в яслях и из-под сена вытащил, тяжелый сверток, обмотанный тонкой тряпкой. Сунь его подмышку, да под пояс. Максим занервничал, увидя, как распахнулись сени и на крыльцо вышел мужик, в наброшенном на плечи полушубке. Без шапки. Он стоял и оглядывал звездное небо, попыхивая папиросой. Максим никак не мог заправить обрез под пояс штанов, мешал патронташ. Наконец это ему удалось и застегнув фуфайку, трясущимися руками, он положил ладонь на брюхо лошади. Вот, что Прокопыч, дай кобылке отдохнуть месяцок, все наладится – нарочно громко сказал он. Ты думаешь? Только возов тяжелых не вози на ней. Лошадка еще послужит тебе! Вышел из стайки Максим и снегом вытер руки. Ага, а то я думаю, – жалко забивать хорошую лошадку. Ну, спасибо тебе. А ты эвон, вниз иди, этой тропинкой, сподручнее тебе будет. Видя как с крыльца сходит гость, забеспокоился старик. Ну, я пошел, а то уж поздно, свернул влево Максим, стараясь не встретиться с идущим навстречу гостем. Здрасте! Крикнул он на ходу и ходко пошел вниз. Здорово! – буркнул вышедший и гулко освободив живот от напряжения, сосредоточенно зажурчал в снег, вырисовывая в нем щели горячей мочой. Прокопыч шумно закрывал двери стайки и выйдя из загона удивился: – Ты, тут? Облегчаешься? Угу. Ну, пошли в избу. Холодает. Максим ушел? Вон, вниз чешет. Молодой, ходко идет. А кто это? Я ж тебе говорил, Никанор Аникеич! Эх, сколько тебе говорить, что я по паспорту Николай Александрович! – недовольно возразил ему гость. Это по пачпорту, а перед богом – Никанор Аникеич! Знавал, знавал я твоего деда! Ух, страшной силы человек. Горбатый правда. А лучшего рысятника нет во всей Сибири. Под сотню лет ему уж поди! А жив, говорят еще. Че со своим прошлым никак не можешь расстаться? – Поди в скит еще похаживаешь? – в подполье залезешь, да двуперстно помолишься? – ехидничал гость. Нет, бога чту, и молиться молюсь, а креститься – хоть так крестись, хоть так, все одно рука одинаково подымается! – Ишь, мудрено отвечаешь! – раздевался гость, покачиваясь на ногах. А как же! Уже глупить нет времени и бога менять поздно. А имячко с коим народился и вовсе не след менять. Ну, Прокопыч, я вынужден был отречься и поменять имя – в органах все-таки работаю. Член партии. А там морду заодно не меняют? Ну, ты это брось! Кто приходил-то, ты так и не ответил? Шпиен на явку приходил! – захохотал старик. Да, калмык сосланный, в лошадях разбирается, прививки помогает лошадкам делать. Платишь ему? Како там? Кады требуху, ноги, головы, от забитых, бракованных лошадок отдам. Он и этому рад. Детей полна изба. Если че там не так, или он не захочет тебе помогать за так, ты только намекни, скручу в бараний рог. Ну, знамо. Ты ж у нас геройский парень, похлопал его по плечу старик. Спать давай, стаскивал он с гостя валенки. Спать давай, герой с дырой! Да, родителев не забывай. Грешно это. Да, помню, помню! – размазывал слезы по лицу вконец опьяневший энкэвэдэшник. Да нельзя мне! Вот так будет лучше! – помог он гостю завалиться на топчан и загасил лампу. Потом зашел за перегородку, где в углу висела старинная икона, занавешанная пестрой шторкой, опустился на колени и стал шептать молитву: – Отче наш, иже еси на небеси! – кланялся и крестился старик. Лунный свет слабо освещал этот угол и было не понять, как крестился раб божий – двуперстно или трехперстно?