Наверное скоро восемь, магазин должен открыться. Однако, больше, – зачмокал трубкой старик. Пойду тогда я. И Максим вышел на улицу. Идя в магазин, он с удивлением взирал на окрестные дворы, дома. Редко ему удавалось вот так идти свободно по бытовой необходимости, не спеша. Все работа, работа. План, давай, давай! А в Широкострое работа еще и под штыками, с колючей проволокой, с охраной, с собаками. И вот сейчас, услышав разноголосый лай он вздрогнул, погруженный в воспоминания о прошлом и завертел головой, выискивая военных. Собаки и военные были ежедневным присутствием унизительного труда Уральского Гулага для калмыков, снятых с фронтов Великой Отечественной. А загнанный в душу страх и унижение остались до сих пор. И увидев свору лающих собак, крутящихся вокруг телеграфного столба, на который они загнали рыжего кота, он с досадой на самого себя, затряс головой. Снимая наваждение прошлого. До каких пор, душа будет уходить в пятки? – разозлился он. Прошло ведь это. Прошло. А память осталась! – развел он руками, оглядываясь на эту картину. Вскоре собаки потеряли интерес к недосягаемому вечному своему врагу и разбежались. А кот долго еще сидел, не решаясь спуститься со столба. Когда он брал в запас много коробков спичек и несколько килограммов соли, продавщица насмешливо спросила: – на случай войны запас делаешь? Ага, у меня калмыков много, по одной спичке раздам и по щепотке соли. Вот и будут все с подарками. Купил и чай и сахар, и даже нитки с иголками. Хозяйственный ты, мужик, галдели бабы, смотри сколько вокруг одиноких баб, а ты холостякуешь. Калмык я, боюсь русских женщин! – смеялся Максим. Когда он ушел из магазина, несколько баб оставшись оживленно судачили: – Вот это мужик! Все бабу свою ждет и ищет. Да утерянных ребятишек. А пока чужих растит. Не то что наши, кобелятся чуть что. Хорошо зарабатывает, говорят. Не пьет. Самостоятельный. Достанется кому-то. Счастливая будет. Ниче что калмык. Придя домой Максим выложил ребятишкам пряники, и каждому дал по тетрадке и карандашу. А вот, ребята, цветные карандаши, для всех. Рисуйте, что хотите. Радости у пацанов не было предела. Им дали вдоволь пряников и еще можно рисовать сколько хочешь. А Максим с Цереном занялись укладкой нужных вещей в мешок для долгого похода. За поясом всегда должен быть нож и топорик. Нож-то у меня есть хороший, а вот топорика маленького нет. Как нет? Давно есть! – воскликнул Бадмай. Давно кузнецу бутылку ставил, коров с ним всегда пасу. Мало ли что? И он вытащил из своей котомки топорик в брезентовом чехле. Сам сшил, ткнул он на чехол. Вот лямок к мешку хороших нет. – задумался Максим. Э-э, тоже есть! – засмеялся старик. Мутул как-то с с конного двора принес крепкую веревку для красули. Ругал я его, зачем он украл? Он разозлился и забросил ее на потолок в сарай. Так и лежит она там. Красули нет. Веревка есть. Недавно смотрел. Иди, принеси. Действительно веревка оказалась, что надо. И вот это возьми, пригодится и старик дал ему какую-то маленькую книжечку с почти черными листками. Что это? – листал и нюхал книжечку Максим. Бадмай смотрел на него и смеялся, посасывая трубку. Потом вырвал от листочка клочок, смочил его водой, стряхнул с него капли воды, чиркнул спичкой и зажег. Клочок сразу же загорелся, задымил. Растопка тебе. В любую погоду, даже если намочишь это, все равно загорится. А потом подкладывай к нему, сухие соломинки, веточки, и зажгешь большой костер. А что это, дядя Церен? Это тонкая береста, смоченная в дегте, спрессованная и высушенная. Потом сшитая. Вырвал листочек, зажег костер. Вот тут носи ее, где всегда сухо, указал он на нагрудный карман. И спички пусть будут в каждом кармане. Где-то намокнут, где-то сухие будут. Нитки, и иголки, тоже близко должны быть. Порвешь одежду – обязательно, зашей. Береги нож и топорик, всегда пригодятся. Смотри к Мишке в домик не провались – скушает, – смеялся Бадмай. И еще. Найдешь детей своих, на нашем языке не говори сразу с ними. И не говори сразу, что ты их отец и пришел за ними. Поживи, осмотрись, разузнай все, какая там жизнь. А то если узнают что ты за ними пришел, или не пустят тебя к ним, или убьют чего доброго. Им наверняка не разрешают говорить по калмыцки. Вот и ты при людях не показывай, что знаешь калмыцкий. Ты им воспользуешься когда это будет нужно. Пусть это будет ваша тайна. Понимать друг друга будете на нашем языке. Не подумал я об этом. Спасибо, дядя Церен. Я наоборот думал, что приду к ним, заговорю по калмыцки, они и обрадуются. Они-то обрадуются, да только может и увидишь их в тот момент и больше никогда. Почему? Дети нужнее им. Их можно еще перевоспитать в свою веру. А тебя – наверняка нет. Тебя можно только держать как раба, для работы. А если работать не буду? Сдохнешь! – сплюнул старик. Лучше слушайся, не бунтуй и все разузнав, сбежи. Если сможешь и детей забери, а не сможешь, сам уйди. Придешь сюда, найдутся люди, которые пойдут с тобой. Отобьете детей. Только об этом никому. Все в голове держи. Много разных планов должно быть. Ой, дядя Церен, спасибо тебе. Додуматься до этого я бы не смог. Не горячись главное. А это что за лоханка стоит и камни зачем? А отгадай? Красули-то нет из нее же мы поили ее. В загоне всегда стояла. Да, не нужна была, а теперь пригодится. Баня это. Я давно ее выскоблил и выморозил. На ребятишек смотрел? Смотрел. Ничего не заметил? Да вижу что-то не-то, а понять не могу. Ну, тут сразу трудно понять, лысенькие они теперь. Это хорошо, что мы остригли их. Гостей в их головах меньше будет. А одежду я у печки с каждого снимал и прожаривал. Лучше стало, нету вошки. А баню как делал? Лоханка-то деревянная. А рядом с печкой ставил, водой наливал, чуть нагревалась. А камень долго на печке грел. Чуть не красный был и в воду. Вода нагрелась. На печку ведро ставил, тоже грел. Потом купал. С мылом. Орали, плескались. Сначала не хотели, потом не вытащишь. Когда ты с Графином-Трофимом был и в лесосеках ночевал, тогда купал, по очереди. Ай, молодец, дядя Церен. Сам сколько раз думал, все руки не доходили. Летом-то хорошо, ребятишки из речки не вылазят, а зимой трудно. А в баню, в морозы их повести, простынут пока назад добираться будем. То-то, я смотрю чистенькие они. Днем-то я их и не вижу. Поздно приезжаю. А сегодня Савара купать будем, ребятишки помогут. Его сильно нельзя купать после обморожения. А бинты совсем черные. В больницу на перевязку хотели взять, медсестра заходила, так он под топчан залез, плакал, не пошел. Бинт и мазь оставили. Сказали можно в мыльной воде пополоскать, бинты старые сами отвалятся. Потом когда высохнет, помазать новой мазью и бинт замотать. В баню на той неделе хотел ходить, с Басангом, ему одежду со всех собрали. Пришли. Не пустили. Новый банщик теперь. Антипа то убили. Да, ты что? Тот пропускал нас, а этот ругается, кричит, справку несите из больницы. А зачем справка, когда баня нужна? Ты-то как с баней? Обратился он к Максиму. Да в лесосеке старой, где бараки, там баня есть, когда ночевал парился. А морозы начались тоже недели три уж не был. Сегодня тут что-ли пойти? Суббота как раз. Нет! Закачал головой старик. Перед дорогой не надо. Если надо, вон теплая вода на печке, умойся хорошенько, да ноги вымой и хватит. Долгая дорога – нешуточное дело. А баня отдыха требует. И старик пустился в воспоминания. Сначала-то как привезли нас, не до бани было. Много умирало, простыли в дороге, да поселили в худое жилье. Голод был. Совсем плохо было. Война, всем плохо было, а тут еще мы, на нас смотрели как на зверей. Предатели, значит. Ничего нельзя было сказать, ничего попросить. Придут, хлоркой все обсыпят и уйдут, вот и вся баня. Задыхались от хлорки. Потом как-то лучше стало, люди немного поняли. Что-то давали. А я помогал Антипу хромому, баню топить. Так, сам пришел. Народу много привозили ссыльного, топили баню день и ночь. Западные люди требовали баню, их пускали. А нас нет. Смеялись: – все равно – черные, не отмоешь. Да слабые старики и старухи с детьми и сами не могли дождаться в тех очередях. От голода падали. Вшивость заедала. Вот и топили баню круглые сутки, чтобы в камере – прожарке одежду от вшей избавлять. Помогал я Антипу дрова таскать, да печь топить, он и позволял мне и мыться и одежду прожаривать. Приносил я и от наших одежду, а какая она у нас была? Что на себе и все. Для ссыльных общую баню разделили пополам, в одной стороне местные мылись, в другой ссыльные. Перед тем как мыться, одежда сдавалась в камеру прожарку. И Антип железным крючком развешивал ее на крючки по стенам. Внутри все стены железные, горячие не дотронуться. Внизу лоток железный. Вошки жара не терпят, трескаются, падают вниз на лоток. Пять минут и горячую одежду выкидывают оттуда, загружают новую. Трескотня идет как из автомата. – А внизу на лотках хлорка, чтоб уж до конца погибали упавшие вошки. В бане запах хлорки, пар шумит, дуреют люди. Вытаскивал упавших от этого угара Антип на улицу, отливали водой. А пуговицы в прожарке расплавлялись. Срезать их надо было, а потом пришить. А в войну почему-то ни пуговиц негде было достать, ни иголок, ни ниток. Беда была. Сейчас намного лучше. Вот ноги у Антипа не было, с войны, деревяшку сам себе топором вырубил, а память была хорошая. Он всегда помнил у кого какая одежда. А некоторые люди, особенно после тюрьмы которые – эти «блатные», те старались сдать свое вшивое рванье, а получить получше чужую одежду. А Антип находил в куче прожаренной одежды именно его, хозяина. И держа ее на своем длинном крючке криво усмехался: – Вот господин, ваши бархаты – бостоны. А не хотите, враз в топке сгорит! Злились на него. Под смех моющейся братии, искалец легкой наживы, конфузливо хватал свое рванье и выскакивал в предбанник одеваться. А несговорчивый «блатяга» растопырив пальцы шел на Антипа: – да, я тебя падла! – и не договорив угроз, летел на скользкий пол. А Антип стоял как воин на поле древних битв, опершись на свою клюку – крючок, выставив вперед свою деревяшку. Жил он тут же в коморке, отгороженной в предбаннике. А потом убили его, наверняка эти «блатяги» – не простили его честности. Подожгли ночью баню, а его каморку подперли колом. Вроде как задохнулся. Но только сначала разбили ему всю голову. А пожар-то потушили, речка рядом. Ну и узналось, что убили его. А сейчас кто-то другой вместо него. Не знаю. Жалко Антипа. Пойду я, дядя Церен водички принесу. Да принесут, мальчишки. Вот порисуют и принесут. Пусть рисуют, к речке хочу сходить. И взяв ведро, Максим вышел на улицу. День хорошел на глазах. У кучи нарубленных дров он увидел бабу, которая ойкнула и рассыпала из охапки несколько поленьев. Я вот, я не хотела, я два-три полена, я не ворую! – залепетала она, вконец смутившись. И она бросила из охапки остальные поленья в кучу, стряхивая со своего большого живота снег. Фуфайка явно не сходилась на ее животе. Она была беременна. Да возьми, сколько надо! – засмеялся Максим и поставил ведро на снег, подошел к ней. Одна живешь? Нет, нет! Замахала она руками. Трое детей и мужик есть! А дров нету? Да есть бревна, да непилены. А что он делает? Пьет, скотина такая! В отчаянии выкрикнула женщина. Скоро проснется с похмелья, жрать попросит, да и детям сварить хоть картошки надо. А чем печку топить? Иду мимо, дай думаю пяток поленьев возьму. Не обеднеешь же? А неловко, вроде ворую. Так тебе нельзя на животе тяжесть носить! – Участливо смотрел на нее максим. Нельзя или можно, а нужно! – разозлилась баба. Вон за речку хотела идти за хворостом, мешок взяла, думаю наломаю. Подошла к тропинке, а она крутая. Скользкая. Упаду. Забоялась. Ну, вот на твоих дровах согрешила. Давай, сюда мешок, натолкаем туда поленьев, да а тебе и отнести помогу. Что ты, милый, что ты! Замахала она руками. Мой увидит, зашибет меня, заревнует. Да и тебе достанется. Ну, мне-то ладно. Я бы ему немножко ребра помял, поучил. Вот как раз и нельзя его мять, израненный он весь. Война, будь она проклятая, запричитала она. Ух, ты дела! Приезжие вы? Ну, высланные? Нет, местные. – покачала она головой. А чья же ты, почему не знаю тебя? А тебя знаю, – сквозь слезы заулыбалась она. Как зовут тебя? Галина. Стоп, стоп! Никак не могу вспомнить тебя. Да Петьки Хлябича я! Ты? Мишкиного брата, Петьки жена? Да! А че? Так Мишка неужели дров не может привезти? Ведь он день и ночь на машине. Может, привез – вытирала слезы она. Так мой уперся, – сам все остальное сделаю! Не сметь жалеть меня! А старший – то сынок, девять ему уж скоро возьми да сломай руку катаючись на санках. С ним же Петя все пилил. Ну и запил с горя мой мужинек. Кричит, ругается; – это что планида у моей семьи такая? Мне на войне руку отшибло, а теперь и сын с одной рукой! И Галина опять запричитала. Ну, у детей быстро косточки срастаются, через месяц снимут гипс, – успокаивал ее максим. Да тут и зиме скоро конец. Берите у меня дрова. Я скажу своим, ребятишки мои вам натаскают. Не, не, не – что вы, что вы? Узнает мой, убьет! Миша шепнул мне вчера, что ночью нарубленных привезет и вывалит. Так что, спасибо вам! На сегодня хватит. Ну, давайте, я вам на гору мешок отнесу, а там вы сами по нескольку раз сходите. Ну, это идет! Согласилась Галина. И Максим напихал полный мешок поленьев, отнес его далеко на горку. Следом шла Галина и в каждой руке несла по полену. Ну, спасибо, Максим кажется! Да, Максим! Скоро? – кивнул он на живот. Да наверное через неделю! – заулыбалась она. Девочку ждем, – бросила она поленья на мешок, – поглаживая живот. А может донести? Нет, нет! Пацанов своих пришлю – перетащат. Гвардия у меня – одни мальчишки, засмеялась она вновь, вот и ждем девочку. И Петя хочет. Всего хорошего вам! – распрощался Максим и побежал к своей избе. Вот ведь как бывает, – думал Максим. Знаю, что ссыльные плохо живут, а оказывается и местные не лучше. Эх, ты, жизнь! Он спустился к речке, зачерпнул воды и занес в избу. Бадмай сидел и плел тонкие веревочки из конского волоса. Возьмешь с собой, может где петли на зайцев поставишь, или на рябчиков силки. В тайге всегда кушать надо. Хорошо, хорошо, дядя Церен. Ребятишкам надоело рисовать и они сгрудившись вокруг старика, внимательно смотрели на его занятие. Вот, кончится зима, лето наступит, подрастете как раз к следующей зиме и тогда вместе с вами пойдем петли ставить на зайцев и силки на рябчиков. Ну и одежду получше заимеем, чтобы в лес морозный ходить. Ура! Деда Бадмай наш, молодец! Научит охотиться. А сейчас вы пока малы, да и одежка, обутка плохая, отпустим-ка Мукубена на охоту. У него отпуск как раз, пусть в Баджей, Муртук сходит, наших земляков проведает. Там зайцев полно! Шапки вам заячьи потом сошьем. Ух, ты! А можно с дядей Мукубеном? Я ж сказал, пока малы, одежда худая. Маленьким можно потеряться. Помните, что случилось с вашими братьями? Мы сегодня Савара купать будем. Вам было тесно по двое в лоханке сидели, а он будет один. Как важный генерал. А можно мы тоже будем купаться? Нет. Всех надо по очереди сначала выкупать. Вы – то чистые, а Савар сколько времени не купался! Не будет купаться, его опять в больницу загребут. Заранее готовил Бадмай к купанию Савара. Который никак не хотел купаться. В тепленькой водичке покупаешься, посидишь, грязные бинты с рук и ног отвалятся. Вытремся у нас и полотенце для Савара даже чистое есть. Вытрешься, новенькой мазью смажемся, чистенькими бинтами завяжемся и спать! А наутро тетенька врач приходит; – айда говорит в больницу на перевязку! – а мы ей чистую фигушку из-под нового бинта покажем, и скажем: – сами перевязывайтесь, или хвост собачкин перевязывайте. У нас все сен, сен! (хорошо, хорошо!) Мэн, Мэн! (Да, да!). Пацаны визжали, смеялись, хватались за животы. Смеялись и Мукубен с Бадмаем. За подготовкой к походу быстро прошел день. Варили картошку, пили чай. На удивление всем Басанг с Харой быстро сходили за хлебом в магазин. Тулюк очередь на нас занял и другие мальчишки не полезли драться. Вот видите, – у вас уже есть друзья, это хорошо, – улыбался Мукубен. Начало смеркаться, дали электрический свет. Пацаны вновь сгрудились у стола, над которым висела лампочка, учились читать, что-то писали и рисовали. Максим внимательно посмотрел на старика. Дядя Церен, что-то давненько я не видел Мутула, а о том, что он сбежал в Калмыкию, Катерина мне сказала недавно. Обманули мы тебя Мукубен. Давно он сбежал, скоро месяц. Сумел Катьке письмо послать, она ему готовый конверт с ее адресом давала. И пряча от него глаза, старик протянул листок из ученической тетрадки сложенный в несколько раз. Боялся отдавать. Карандашом вкривь и вкось было написано: – Зраста. Мы ехал многа. Омскаю ехал харашо. Там нас лавил. Плоха. Садим деский малаледка. Ущит ис миня. Пилотник. Тапор.харош. солдат, винитовка. Нихарош. Висем буть харашо поруска сам. Писали. Мутул. Сам читал? Дядя Церен? Не, глазами не вижу, очков нет. И Максим на свой лад прочитал ему письмо. Катька тоже читала. Сначала смеялась, потом плакала. А конверт есть? Адрес Мутула? Где он теперь в колонии? Конверт у Катьки остался, ей письмо. А обратного адреса не сообразил видно Мутул написать. А может и не разрешили. Точно нет обратного адреса? Нет. Ну, Катька показывала. На конверте только ее адрес, что она написала. Я же понимаю. Да, так может получиться, что Мутул и не напишет больше. Не будет знать, как написать. Вот это да! Пропал пацан! Зачем пропал? Возмутился Бадмай: – будет жить, плотником работать будет. Взволнованный Максим вышел на улицу, чтобы не сказать лишнего слова старику. Тот и так как может заботится о чужих ребятишках. Сам я больше виноват, что не разглядел в парнише его мечты, его будущих действий. Здесь мы хоть были среди своих. А там маломощный калмычонок среди малолетних уркаганов в детской колонии сможет ли выдержать все издевательства и унижения…? Сможет ли хоть как-то защищать себя, не сломаться? Ведь малолетние «паханы» – самые изощренные садисты. Ох, Мутул, Мутул! Как же твое чистое стремление возвратиться на родину, обернулось для тебя настоящей каторгой. Вон Хара с Толькой даже из детдома сбежали и согласны жить хоть в собачьей конуре. А тут – малолетняя колония! Да она хуже штрафбата! Не знает всего этого дядя Церен. Ну и пусть не знает! Пусть хоть этих пацанов немножко поможет поднять. А сам-то я? Ухожу ведь неизвестно насколько? Не навсегда ли? А может повезет? Как шел в разведку? Каждый раз над моей головой висел такой вопрос. Повезло ведь! Живой остался. А сколько погибло тех, кто шел рядом со мной, даже за моей спиной. Нет, здесь – одно. Удача! И дай мне, Господи, светлого пути к этой удаче! – Глядел Максим в потемневшее небо, с начинающими мерцать звездами. Идти пора к лесникам! И он зашел в избу. Ребятишки о чем-то спорили, сгрудившись над книжкой у стола. Максим тихонько присел рядом со стариком. Ну, что дядя Церен? Идти мне пора. Не бросаю я вас. Хочу вернуться, кидал он короткие фразы. И вспомнил письмо Мутула. Там после каждого слова стояла точка. Что это? Простая неграмотность? Или пацан хотел этим что-то сказать? Свои сомнения он поведал Бадмаю. Тот почмокал трубкой и сказал: – Думаю он мало писал, много хотел сказать. Возьми письмо с тобой, у тебя будет время подумать. А сейчас иди, пока ребятишки заняты. Уйдешь, мы Савара купать будем, чай пить, потом спать. Молиться о тебе буду. Спасибо, дядя Церен. Много говорили. Вспоминай как в тайге жить. Хорошо, дядя Церен, многого я оказывается в жизни не знал, а рядом с тобой научился. Пойду мальчишек обниму, и идти пора. Подойдя к столу он обхватил их руками и тыкаясь лицом в их лысенькие головы спрашивали: – о чем спорим? А вот деда Церен говорил, что рысь почти как собака, а Мазан спорит, что она как кошка. Прав и дядя Церен и Мазан. Рысь это и есть большая дикая кошка, только без хвоста и с кисточками на ушах. А ростом она почти с собаку. Ага говорил я вам? А мы тебе тоже говорили! А чтобы был мир между вами, прячьтесь скорей, а то рысь прыгнет на вас! Мяу! Пфышр-р! Мр-р! Замяукал и пфырчал Максим и скалясь, скрючил пальцы на своих руках, изображая когти рыси. Тень на стене получилась похожая. Ой, ой! – завизжали пацаны разбегаясь от стола. А ну-ка мы попробуем? И они стали изображать различные фигурки тенями на стене. Максим подошел к старику и стал одеваться. Надел котомку за спину. Не тяжелый? Нет. Лесники правда еще добавят кое-чего. Ну, до свидания! Обнял он старика. Доброй дороги! Кланялся Бадмай. Чаще оглядывайся назад. И если увидишь, что прячется от тебя человек – это худой человек. Все запомнил и буду делать так, как ты сказал. С Богом! И Максим шагнул за порог и вышел на улицу. В далекую Неизвестность. Он постоял немного около своей избушки, поглядел на весело струящийся дым из трубы, который шел строго вверх и пошел по тропинке идущей по косогору к центральному тракту. Лаяли собаки, издалека из дворов были слышны голоса людей, управляющихся со скотиной. Вечер был морозный, но уже не так как в прошлые дни. Были последние дни февраля. Навстречу никто не попадался. Только около школы разбредались по сторонам кучка учеников, весело перекликаясь. Да, что-то не получается у нас с учебой. Учиться надо ребятишкам. Работа, работой, а детям учиться надо. Сам проморгал! – казнил себя Максим. Вернусь назад – учеба пацанов первое дело. Сзади заскрипели сани, зафыркала лошадь и проезжая мимо возчик чуть натягивая вожжи крикнул: – В Баджай еду, садись, веселей будет! Э, спасибо, я уже дома! – поспешно ответил Максим сворачивая на обочину. Но, милая! Дернул мужик вожжами и укатил вдаль. Скоро Максим свернул с центральной дороги, в разлогу ведущую к дому лесников. Дорога была накатанная, но чуть в гору, по ней часто ездили на делянку за дровами. От дома Егора шариком выкатилась кудлатая собачонка и звонким лаем возвестила своему более грозному собрату, метавшемуся на цепи, что пришел кто-то чужой. Максим остановился. Уговорам собачка не поддавалась, металась вокруг него, хрипел на цепи и пес. Вскоре открылась из сеней дверь и на крыльцо вышел Николай и закричал на собак: – Полкан, Пулька! А ну по местам! Своих узнавать пора! Ага, узнают, когда штанину на ленты распустят! – Засмеялся Максим. Здорово, Коля! Привет, Максим! Собаки на удивление быстро замолчали. Маленькая собаченка осторожно принюхивалась к валенкам Максима. Зашли в избу. За столом, освещенным висячей лампой было людно. Так же было трое вчерашних детей и еще сидели две женщины. Одна совсем молодая, другая постарше. В центре сидел Егор. Ужинали. Агафья вышла из-за печки с ложкой и кружкой в руках. Здравствуйте! Кивнул всем Максим, смущенно разводя руками. Не вовремя я! Здравствуй, здравствуй! Отвечали сидящие. Вот и молодец, что угадал на ужин, раздевайся-ка, вон рукомойником побренчи и за стол. Колька помогал снимать котомку. Не тяжело? Нет, можно еще. А где то? – Зашептал он Максиму на ухо. Выше вас в дровах спрятал, вчера еще ночью. Молодец! Хлопнул он по плечу Максима. Егор вопросительно смотрел то на котомку, то на мужиков. Поймав его взгляд, Колька отрицательно помотал головой и показав два больших пальца махнул рукой за окно на дорогу. Егор согласно кивнул и вышел из-за стола. Ты за стол садись, а то сейчас свяжем и за стол посадим между невестами и из ложечки кормить будем. Сейчас сядем, гремел рукомойником Максим. Мать, ты нам того, не молочка в кружки налей, а чего-нибудь другого. Дык Егорушка, дорога дальняя человеку и вам всем рано вставать. Батя! Вмешался Колька, – мы все знаем что ты хлебосольный человек, но мать права. Завтра очень трудный день, нужна ясная голова. Ну, оно-то так, тады молочка попьем. Понял, как они с отцом! Весело толкал он Максима. Садись, садись! Вот тут около невест. Это меньшая – Поленька, внучка. А это дочка наша Марьюшка, замуж хоть сейчас! Тятя! – зарделась румянцем пышноволосая девка. Сиди, шуткую! Положил руку ей на плечи Егор, видя что она хочет выскочить из-за стола. А это наша Нюра – жена нашего сына Игната. Погибшего под Берлином. Фу-у! Выдохнул Егор. Наступило неловкое молчание. Ну, а это орлы его, внучки наши, наследники стало быть – Петьша, с Ваньшей. Пацаны переглянулись и словно отчитываясь перед учителем встали и наперебой заговорили: – А мы вас знаем, вас дядя Максим зовут, и ваши ребятишки иногда к школе приходят, Тольку ждут. И если кто их обижает, Толька за них заступается, тогда и мы ему помогаем. Ну, вот видите, оказывается и у меня кругом друзья, и Максим достал из кармана кулек с конфетами – подушечками, и положил перед девочкой: – угощай ребят. Та засмущалась: – не надо. Надо! Смотри, какие они вкусные, а то сам все съем! – И Максим сунул себе в рот конфету, шумно зачмокал. Ух, ах, ой какая сладкая! Все засмеялись, а ребятишек уговаривать больше не надо было. Они принялись таскать из кулька конфеты. Обстановка в избе разрядилась. Агафья и Нюра, погрустневшие при упоминании погибшего Игната, заметно повеселели. Спасибо бы дяде сказали, неслухи вы этакие, – заметила Нюра, глядя на шумевших ребятишек. А вот конфеты съедим и скажем, весело шмыгала носом Поля. Ну, что ты будешь делать! – развела руками Агафья. Палец им в рот не клади! Вот молочка с оладышками отведай, – настаивала Агафья, ближе пододвигая чашку с оладьями к Максиму. Кольша, садись и ты, а то гость ничего не ест. Да, спасибо, я сыт! – Смущался Максим. Так, хватит отнекиваться, – И Колька пододвинул ему кружку с молоком. Ешь, а то завтра ни свет ни заря вставать надо. Ни до еды будет. Максим все-таки съел пару оладьев и выпил кружку молока. Поблагодарив за ужин, вышли из-за стола. Егор с Колькой стали одеваться. Максим, пошли покурим на улицу. Я-то вообщем не курю, за компанию разве только. Да мы тоже столько же курим, да выйдем на свежий воздух. Когда вышли на крыльцо, Егор спросил: – че, с ружьем-то? Все в порядке. Как и говорил и обрез и патроны. Дал значит Проньков. Дал, спасибо, ему. А где все это дело? В мешке на ночь хранить нельзя. А умнее нас Максим оказался, батя. На делянке в поленницах дров спрятал еще вчера ночью. Ишь, ты, молодец! А то я толком не понял твоих знаков, Кольша. Стрелял с него? Нет. Пристрелять, попробовать надо. Батя, мы сходим с Максимом, пару раз бахнем и вернемся. Через часок вернемся. Давайте. Наклоном вниз в сугроб стреляйте. Шуму меньше будет. Хорошо. Один дробью, другим «жаканом» ежели есть. Есть, есть Прокопыч сказал. Значит снабдил зарядами? Целый патронташ дал. Хорошо, молодец, Проньков. А то я гадал: – какой калибр ружья, а вдруг наши патроны не подойдут? Ну, мы пошли! И Максим с Колькой вышли со двора, и зашагали в разлогу. Это хорошо, что ты додумался спрятать там оружие. Мог бы сегодня идти с мешком нагруженный и на проверку напороться. Да и дома проверить могут. А так раненько утром мы оттуда и возьмем его по пути. А нам сейчас плохо с одним ружьем на двоих. А мне так до сих пор и не отдали ружье. Слышь, Максим, придем назад, поговори с моей матерью обязательно. Она много чего полезного расскажет. Она ж из этого скита, всю их жизнь знает. Конечно, Коля поговорю. Так, где ты тут клад зарыл? – разглядывал Колька многочисленные поленницы дров, где накрытые шапками снега, где развороченные. Ну, тут сразу ты конечно не прятал. Надо искать где-то дальше. Точно. Только долго искать будешь, Коля. Вон туда в дальний конец пошли. Хотя на природе был и глубокий вечер, среди всюду белеющего снега, было довольно светло. Максим быстро отыскал по приметам место, где прятал оружие, и откидав несколько поленьев, вытащил обрез и патронташ. На, Коля сам все осмотри, все ли крепко затянуты крепления и дашь мне. Разок ты стрельнешь, разок я. Вообщем, расскажешь как и что. Я че тут рассказывать? Ружье, да и все, только короткое. Не держи близко к лицу, чтобы не опалиться. Крепче, прижимай к руке, второй рукой и бабахай! К плечу не прижимай, ствол короткий, обжечься можно. Или зажми крепко в ладони, приклад-то вишь, удобный и как раньше на дуэлях стреляли – руку наотлет и жми плавно на спусковой крючок. Колька чиркал спичкой и разглядывал патроны. Смотри, патроны помечены красной и синей краской. Красной наверняка – «жаканы». Щас проверим, – и взяв широкое полено, он воткнул наклонно его в снег. Отойди-ка за меня. И вытянув руку в сторону и вниз, он чуть помедлил и нажал на курок. В морозной тиши, взвизгнув, грохнул выстрел. Колька даже не шелохнулся. Дымился ствол, дымилось полено, опрокинутое в снег. Колька чиркнул спичкой, а второй рукой сыпанул в дымящееся отверстие снега. Где-то в глубине дыры зашипел металл и изрыгнул паром. Смотри, жакан пол полена прошел, а оно слава богу, чуть не с мою голову толщиной. Ну, понял как? Понял. И Максим снова установил полено. Так, держи свой бронебой, отдал он обрез Максиму. Ну, а теперь ты отойди! Попросил Кольку Максим. На, сам вставляй патрон, бери с синей отметиной. Максим зарядил обрез, вытянул руки, крепко зажал приклад, прицелился и выстрелил. Тряхнуло руки, но не сильно. Стали осматривать полено, оно не упало, но сильно наклонилось, и кое-где дымилось. Ага, такие патроны-мелкая и крупная дробь. Дробь с картечью одним словом. Можно бить даже козла, зайца, глухаря. Рябчика разнесет в клочья. А если их сидит много, то просто стрелять в гущу. Лягут сразу несколько штук. Молодец, Прокопыч правильно заряды распределил. Ну, понял? Чем ты стрелял знаешь? А я с красной пометкой – жаканом. Медведя, сохатого – разворотит, рысь чуть не пополам разорвет. Ну и человека. В человека стрелять не буду! – замотал головой Максим. Правильно. В человека, который не делает тебе зла, стрелять нельзя. А в того, кто метит тебя уничтожить, жакан наповал, и не сомневайся! Давай, прячь все назад! Швырнул далеко в снег, он мишень – полено. Максим уложил все на прежнее место, запорошили снегом и быстро пошли назад, домой. Значит, потом на досуге почистишь ствол. Шомполок даже Прокопыч положил. Мне кажется, потихоньку браконьерничает старик. Сохатому трудно в большие снега. Заберется в чащобу. В осинники и грызет кору, стоит ни черта не слышит. Тут ему и крышка. Правда на наш участок никогда старик не заходит. На чужих хозяйничает. А тайгу-то, как свои пять знает. Шастает поди еще в скит. Да ну? Точно. Это он овечкой тихой прикидывается. А на самом деле, – ох и жук он! На что мой отец – таежник аховский, и то он его объегоривал сколько раз. На то он Егор, чтобы его объегоривать! – смеялся он в открытую. И не могли ни разу его поймать, чтобы доказать. Обрез-то видишь какой пристреленный и дробь и картечь откалиброванные. Ладно, пошли в избу. Пацаны наши будут докучать, – скажем силки на рябчиков проверяли. Пустые пока. За убранным от посуды столом, опять чинно сидели ребятишки, делали уроки. Кроме Агафьи и Егора никого больше не было видно. Девки пряжу в боковушке мотают, – объяснила Агафья их отсутствие. Егор опять за перегородкой чинил валенок. Ты, бы вот че мать, поговорила бы с Максимом. Мы то чуть не до обеда завтра с ним будем, расскажем чего не досказали. А ты, Кольша давай-ка лыжи тащи, осмотреть все надо, да подправить. И его мешок до конца догрузить. Завтра чтоб только проснувшись нагрузиться и в путь. Агафья уселась на сундук и поманив к себе Максима указала ему на табуретку. – Садись поговорим! Деток-то, говоришь, двое? Ага Деля – дочка и сынок – Кирсан. Жена – Цаган. Детям по 12 лет, близняшки. С женой не знаю что, а дети будто – в скит попали, туда где Лысая гора, в Белогорье. Ох, ох, милый, Белогорье – красиво зовется, да Черным горем отрыгивается. Место там гибельное для пришлого человека. Если не рысь изорвет на подходе, то пропасть можно от тяжкого труда, да изуверства. Как Господь допустил такую веру? Коя людей изничтожает, да делает безликими. И Агафья рассказала о сожжениях на кресте вроде как по своей воле, так затуркают молитвами, што уходят из мира грешников, для изгнания Сатаны из их душ. А коей ты веры? Что инородец по обличью видно. Не держи на меня зла, пошто так молыть буду. Ну, стало быть говорить. Чево непонятно – спрашивай, много слов старинных во мне, от Аввакума – страдальца за веру старинную, коей живут скитские, стало быть – кержаки по здешнему. Калмык я, а по вере – буддист. Вы молитесь святому Христу, мы просветленному Будде. Не понять мне твоей веры, не обессудь. Скудоумие мое не дозволяет. Скажу одно: кажин живущий – грешник. Земля – матушка – едина, небушко одно. Бог – един для всех. Вот в этом и наши религии схожи, только молимся по разному, своими дорогами идем. Твоя правда, Максим. Но так как ты молишься, тебя скитские сразу объявят служителем Сатаны. А стало быть, пойдешь на само сожжение. Да вы что? Мне ж не изменить лицо и цвет кожи! Истинно молышь, говоришь стало быть. Самим осенением креста – двупертсием, вот эдак, можно только избавиться от погибели. Как это? – растерялся Максим. Эдак, смотри! И Агафья вытянула перед ним правую ладонь. Вот права далонь, ладонь стало быть, и на ней большим пальцем гнешь сверху безымянный палец и мизинец. Сделай эдак. Молодец! А остатние пальцы указной и серединный, вытяни и вместе соедини. И вот эдаким двуперстием крестись, ако крестятся скитские християне. Но я не христианин! А ты будь в своей вере, а научись креститься двуперстием. Вот эдак. Двумя перстами коснись чела свово, лба, стало быть, потом опусти их до пупка, от пупка поднеси ко правому плечу, потом ко левому. И все такоже, двумя перстами. Скажи, крещен был в старообрядческом моленном доме на Онеженском озере, в глухой пустоши. Мал был, плохо чего помнишь. Родителей изгнали в Сибирь, где они, бог ведает. Стремлюсь разумом своим к старообрядческой братии, богослужения коих и песнопения псалмов греют душу твою. Истово кайся во грехах своих, стоя на колениях, слез не жалеючи. Агафья Селиверстовна! Я не смогу врать и молиться по христиански. Тады не ходи туды! Не булгач народ тамошний. Страдай сам тутока, а детки пущай страдают тамока! Ты собрался правдами и неправдами вызволить своих деток? Вообщем-то так, – согласился Максим. Разумей мой совет, а как поступишь – Бог тебе судья. Как разумел ты вызволить деток – грешно. Как я тебе совет даю – такоже грешно. Это тебе решать. А я сказывать Дале буду. Старуха тамока древняя есть – бабка Секлетеиха – снадобья разные проворит от хворей разных. И в хворь загнать такоже может. Бойся от нее питие брать. Много раз пить то питие – тряпкой человек становится, разумом ко всему равнодушен. Ни радости, ни болести, ничего ему не надо. И детки для него – пустое место. Пользуют таких людишек в шурфах, рабами держат, для добычи злата – серебра. Агафья Селиверстовна, как же детей оттуда вызволить? Увидь сначала их, узнай, твои ли там дети? А узнаешь, сердце дрогнет, разум смирится, будешь жить тамока також, как они живут. А потом придет к тебе вразумение и как ты молышь, просветление. Время для постижения разума нужно. Время! Так, что дай, Господи, тебе вразумения и терпения. Я вот хотел спросить, в чем разница в том, что если перекрестишься двумя пальцами или тремя? Одним словом это, Максим не объяснишь. Токо скажу тебе: – ошибешься тамока, покрестишься тремя перстами, никаких не будет. Как? А так. Обрубят. Не дай бог ошибиться! Трудная твоя планида, много пыток тебе уготовано. А может пронесет? На русский авось? – горестно закачала головой Агафья. Нет. Не пронесет. С отцом Феофаном осторожным будь. Грамотен ты, сразу распознает. Ежели грамотой захочешь перебить его, хорошо думай. Коварен и хитер настоятель скита. А коварство и хитрость – это тоже ум. Ох грамотен и ловок в суждениях Феофан! Многие думали обловчить его, не получилось. А с иноверцами он жесток. Свою старообрядческую веру через кровь и смерть укрепляет. Бывали монахи из иноверцев, шаманы у него. Никого в живых не оставил. Всех на самосожжение пустил, огнем от Антихриста очиститься. Дабы меньше люду знало о месте, где укоренился этот скит. На беседу призовет тебя Феофан, смиренным будь, больше его слушай, про жития святых угодников интересуйся, кои в бозе почили. Никонианство, принесшее трехперстие – проклинай. А о людишках живущих в ските не пекись, коли худо чево заметишь. Плетью обуха не перешибешь! Да Писание о житии святых читай денно и нощно. Любит это Феофан Благостным становится. Да не чисто читай, как по радиву говорят, а гугниво, со слезой. А книги-то, эти Писания наверно по старинному напечатаны? – Не разберу. Грамотен, помучишься – научишься. Скажешь-с детства раннего не доводилось истинным крестом осенять себя, да подлинные Писания читать. Как у нас? В коммунах заставляли жить! А тут разумом укрепился, возроптал, в уединении с братией остатнюю жизню хочешь Бога славить. Поверит. Опасайся горбуна – Аникея, главного рысятника и сторожевателя угодий скитских. Это правая рука отца Феофана. С виду замухрышка старичок – горбунок за версту от него несет кошатиной – рысятиной, поскоку он вместе с рысятами ест и пьет и живет в одной каморке – отдельно ото всех. За всеми наблюдает, все Феофану докладывает. Кто морщится от него и шарахается, тот не жилец. Он с виду ласковый и даже умом убогий, в одной одежке летом и зимой. В холщовой рубахе, да портках, кои все в заплатах. На ногах сыромятные лапти – ичиги и рысья шапка. Его ни с кем не спутаешь. Сила в нем не мерная, хучь уж под сто годов ему. И все обитатели скита, ползают как мухи сонные, в трудах тяжких с виду смиренные, а у кажного змея за пазухой. Наушничают друг на дружку. Докладывают Феофану. Более слабодные люди тамока, это те, кто скотину на выпас гоняет, да пасечник с помощниками, лесной мед собирающий. Остальные – затворники. Пашни и огороды на виду, труд каторжный. Еще правда сенокосы – хучь и трудны, но приятственны, далече от скита, разные делянки, более слабодная жизть. Но тут Аникей со своими рысями не дремлет. Его вроде бы и нет, а где-нибудь сидит с кошкой – рысью на дереве, да посматривает. Бегуна враз закогтит кошка, зорко следят. Вот скоко пакостев – преград на твоем пути, Максим. Тебе решать; – идти туды, али нет. Решать идти – мотай на ус. В Гибель идешь. Разумей как выжить. Мужики наши дорогу покажут. А тебе идти, с Богом! Перекрестилась Агафья. А как? Максим не заметил, двумя или тремя перстами. Пойду-ко я девок посмотрю, пряжу ужо однако, перемотали. И Агафья ушла в прируб. Масим остался сидеть, глядя в темный угол за сундуком. Опустошенный рассказом Агафьи. В голову ему ничего не приходило. Егор изредка поглядывал на него, ковыряя шилом валенок. Заглянул Колька. Максим, давайка с лыжами разберемся! И они вышли во двор. Взошла луна и было довольно светло. Большого мороза не предполагалось. Задрав голову Максим изучал небо. Все, большие морозы кончились. Таких метелей уж больше не будет – успокоил его Колька. Хотя в Белогорьи будет похолодней, до половины марта там зима, а тут уж таять начнет. Смотри сюда! Показал он на две пары коротких лыж – сохатинок. Примеряй какие тебе подойдут. Это мои обе пары. Батины трогать не будем. Хорошие были еще, да в болоте тогда утопил. Главное чтоб хомуты на валенок хорошо подходили, не болтались. Смелее мерь те и другие. Бери палку – толкач и поширкай по снегу, на дорогу даже можно выйти. Где такие взял? – спросил Максим. Сам сделал. Пока дома сидел, с больной рукой, вот и ковырялся, мастерил. А одна пара была запасная. Максим выехал со двора и упирался палкой между ног спокойно поехал по дороге. Ты ходил на лыжах? Удивлялся Колька. Нет! На таких не ходил, а на обыкновенных даже в степь зимой бегали на сайгаков смотреть. А на фронте тоже приходилось в десанте – лыжников быть. Тогда нормально! – радовался Колька. Ну-ка, на вон тот бугорок залезь! Максим деловито заширкал коротышками по снегу, полез в горку. Ноги по сторонам больше вывертывай, ага вот так! Давай, в горки катись, палку между ног, присаживайся на нее, не сильно и поехал. Максим съехал и подошел к Кольке, снимая лыжи. А в больших снегах не утону? В том-то и дело, что нет. А на обыкновенных лыжах не пройдешь. Тут видишь какая ширина их. Вот они держат за счет площади. Слушай, Коля! А почему сохатинками их называют? А ты видишь, низ их обтянут шкурой сохатого. А почему именно сохатого? Шкура сохатого грубая, волос короткий, жесткий. Подпуховник между этими волосами выбьется, вытрется, а жесткие короткие волосинки остаются, будто причесанные в одну сторону, хорошо скользят. А как назад ширкнешь, они встают дыбом, ершатся, не дают скользить назад. Усек? Угу. Гладил голой рукой Максим скользящую поверхность Лыжины. Вот только запомни: – если намочишь Лыжины, начнет липнуть снег, сними его и поширкай Лыжиной по колее несколько раз. Вода уйдет. Когда у костра будешь, чуть подсуши их, далеко держи от огня, чтобы не покоробились. А спать будешь под бока можно ложить, шкура все-таки. Ну с лыжами все ясно. Ясно. А на ночь куда их? А в сени занесем. Утречком взяли и пошли. Ну, заметил, какие себе берешь? Заметил. Вот хомут в хомут сую. Ну, ладно. Пошли мешок доукладывать. Зашли в избу. Ребятишки шушукаясь, укладывались спать. Все женщины также делали что-то в прирубе. Егор все также возился с валенками. Так, давайка смотреть, что у тебя есть, чего нету. Вынули все из мешка на пол. Колька деловито рассматривал и командовал: – Все своими руками уложи и запоминай что где лежит. Так, котелок, чашка, ложка, кружка, чай, соль. Соли многовато, но соль в тайге, что золото, обменяешь на что хошь. Так, крупа. Даже мыло, полотенце. Нож, топор. Так, спички где? Все на себе, по карманам растолканы. Замотай один коробок и в мешок кинь. Так, шарф, рукавицы. Вот тебе матушка носки теплые дает и белье нижнее. Зачем, Коля? С мамой не спорят. Ну, а это дает дедушко Егор – покатился под Бугор! И Колька положил увесистый кусок соленого сала, завернутого в тряпочку. Ну и – сухари. Свою булку хлеба за два денька рубанешь с салом, а потом на сухарях пойдешь. Хотя бы раз в день, вечерком, свари что-то и чай вскипяти. Хорошо, что фляжку взял. Чаю налил вечерком и подмышку, грелка – на ночь. Утром, днем попить можно во время пути. Ешь, хотя бы два раза в день. Воду специально не ищи, снегу полно – натолкал и на костер. Нож, топор, ружье, патронташ, всегда на себе. Даже когда спать. Бинокль вот тебе мог бы дать, да тогда на болоте – загубил. Только в Красноярске могут отремонтировать, а когда я в город попаду? И не знаю даже. Короче, смотри своими в оба. Вот белый балахон, как масхалат, когда пойдем – оденешь. В избе было тихо. Вошла Агафья, на лавке у стены стала стелить постель. Принесла подушку, и сказала Максиму: – завтра я вас провожать не буду. Мужики у нас завсегда уходят без баб. Скажу тебе сегодня. Счастливого тебе пути. Храни вас всех Бог! И поклонившись она ушла за перегородку к Егору. Вскоре там погас свет. Ну, че до завтра? Толкнул локтем его Колька. Мы сами разбудим тебя. Не проспим, не бойся. А выспаться надо. Ложиться будешь, дунь в лампу. Валенки к печке поставь сохнуть. И Колька полез на полати за печкой. Максим разделся, загасил лампу и немного повертевшись, быстро уснул, под мерно тикающие ходики. Утро наступило неожиданно, как будто сразу после вечера, когда Максим лег спать. Почуяв толчок в плечо, он дернулся и проснулся. Чуть горела лампа, еле освещая прихожку избы. На табурете, у печки обувался Егор, уже одетый. Че, я лампу не потушил? Спросонья спросил Максим. Да, уж заново вздули, усмехнулся Колька. Вставай, собираться пора, пятый час уже. Ты, смотри, как это я заспался? – спешно вскочил Максим и стал одеваться. Не спеши, успеем, тихо ответил Егор. Неспешно собирайся, ничего не забывай. Да, вроде вчера все сложили. Спасибо. Немного поплескавшись у рукомойника, Максим взбодрился. Оделись, присели на минуту перед дорогой. С богом! Сказал Егор и перекрестился. Максим сидел, подняв руки соединенные вместе клинышком ко лбу. Помогли одеть котомку за плечи Максиму и вышли в сени. Разобрали лыжи и палки, вышли во двор. Также светила луна, было звездно. Было свежо, но сильного мороза не было. Ну, че батя до делянки дойдем без лыж? Дорога наезженная, а уж дальше хочешь – не хочешь придется одевать, – подтвердил Егор. Курева-то набрал? Поинтересовался он. Не курю, дядя Егор. Ну, эдак будет ловчее. И кержаки Табашников не празднуют. Я-то вчера не смотрел на припасы для пути. Все ли ладно? Больше обратился он к Кольке, чем к Максиму. Все батя, проверили, доложили че надо. Спички, нож, топор, да ружье – всегда должны быть с тобой – выживешь. Ну. До Черного хребта доведем тебя, а там путь укажем, и уже один пойдешь. Ежели где затеряешься. Заблукаешь не паникуй. Хорошо огляни местность при ясной погоде. Может даже на дерево залезть придется. Котомку скинь, подвесь на дереве. Мали че? Росомаха может мешок порвать. А ружье – завсегда с собой бери. Ищи нашу гору – Вышку, ее за пятьдесят верст видно. К скиту идешь – за спиной ее завсегда держи. Назад будешь идти в лицо она тебе смотреть будет. Черный хребет тоже хорошая примета. С него хорошо и наша Вышка видна и Белогорья. А с Белогорья к Саянам рукой подать. Батя, ты не запутывай человека. Максим! Белогорье – это и есть начало Саянских гор. Ну, я так и говорю! Это нам с тобой, батя все понятно, а ему надо точно сказать, что это, а что другое. Вот, Максим, ну-ка найди мне нашу Вышку? – спросил Колька. А вон, темнеется словно туча на светлом небе. Верно. Хоть и в снегу вся, а верно темнеется лесом. Дошли в разговорах до поленниц дров. Берем быстрее и уходим, скоро начнут возчики подъезжать за дровами. Быстро нашли спрятанные обрез и патронташ. Пристреляли? Спросил Егор. Да, прицельно бьет. Дай-кось гляну на оружию. И пока, Максим укреплял патроронташ на поясе, сняв котомку, Егор разглядывал обрез. Это ж скоко годов я его не держал в руках? Мой это обрез. Батя, а че считать, время терять? Сколько мне лет, столько и ты его не держал. Смотри, хорошо сохранился. Держи, на удачу! Протянул он его Максиму. Как ты его понесешь? Да, вот наверное за пазухой под фуфайкой, завертывал он его опять в тряпку. За пазухой это верно, тем более она у тебя подпоясана. Стволом вниз, чтоб сразу ухватиться за приклад. А вот, что в тряпку снова заворачивать – неверно. Тряпку сунь в карман фуфайки, сгодится. Заряжен? Нет. Вижу. Заряди. Чем? Картечью. Есть? Да дробь с картечью. Ладно. Не забывай на ночь, чтоб заряжен был. Максим долго разглядывал какой патрон он взял. С картечью или с «жаканом». Колька чиркнул спичкой. Ага, правильно выбрал. Так вот, чтобы не сумлеваться где какой заряд в патроне, слушай сюды. По леву руку «жаканы» у тебя в гнездах, по праву – дробь-картечь. Откуда знаете? А Проньков-то таежник настоящий, а у нас тут так заведено. Не знал. Теперь будешь знать. Дай-ка мне один «жакан». Максим левой рукой выдернул один патрон. Кольша чиркни, посвети. Во, гляди, угадал. Клади назад. Правда все просто – заулыбался Максим. Ну, все! Пошли! Поправил свое ружье за спиной Егор. Ну, тут уж на лыжи становьтесь. И пока Максим одевал за плечи котомку, потом лыжи, Егор скрылся за дровами. Идти на лыжах с мешком за плечами оказалось труднее. Он постоянно потряхивал мешком, находя удобное положение на спине. Живот и грудь холодил обрез своим железом. Палка-толкач тоже поначалу как-то мешала. Колька шел сзади, наблюдал. Потом обогнал Максима и сказал: Посмотри как иду я. Не торопись, не переживай, привыкнешь Палку все время не неси, когда пологий спуск – просто волочи ее по снегу, руки отдохнуть должны. И ногами не напрягайся, ширкай лыжами по снегу меньше устанешь. Занимался рассвет. Максим постоянно оглядывался, на гору-Вышку. Коля, а почему гора-Вышка у нас сбоку справа? Верный вопрос. Еще километров пять пройдем и повернем влево. К Черному Хребту, вот тогда Вышка будет у нас всегда за спиной. Вот тогда постоянно сверяй свое направление. Километр влево-вправо – не беда. Неудобные места заставят тебя идти так, может где и больше крюк сделаешь, но потом выравнивай, выруливай так сказать, в такое направление, чтобы Вышка опять оказалась у тебя за спиной. А Прокопыч еще говорил, чтобы солнце на закате было по правую руку. Верно он говорил. Ну, а утром, значит, по левую руку. Все просто. Вышка за спиной, впереди скит. Но ближе к скиту, вышку уже не видно. Расстояние велико. Егор поджидал их, привалившись к оградке, которой был загорожен стог сена, наполовину, очевидно вывезенный. Около забора и оставшегося сена, снег был истоптан, чернели козьи катышки. Федьке или недосуг или ждет когда совсем сожрут козы сено. Вечерком сбегай Кольша к нему. Ладно. Ну, что, как начало путешествия? – спросил Егор улыбаясь. Ничего. Немножко нагрелся, приваливаясь котомкой к забору, – улыбался также Максим. Поглядывал я изредка. Привыкнешь. Мозгами не торопись главное. Светло будет, внимательно оглядывай будущий путь, выбирай дорогу. Увидишь какого человека, не стремись к нему навстречу без надобности. И он к тебе не подойдет. А ежели варнак разбойный увяжется и тайно будет следить за тобой, сделай крюк в дороге, следы запутай и сам сделай засаду. Ежели што стрель «жаканом» поверх головы. «Жакан» он запоет, зажурчит смертно, поймет сразу варнак, что ты не прост. Ружья-то у тебя не видно, ну и подумает, што ты легкая добыча. А после «жакана» враз отвяжется. Ну, видеть будешь, как чево. А ближе к скиту могут следить за тобой людишки скитские. Тут уж, иха местность не укажешь им. Тут хорошенько поглядывай всюду, кабы на рысь не напороться. Ежели прыгнет на тебя. Ножом орудуй, стрель. Делай што хошь, тебе спасаться надо. Скитские этой борьбе мешать не будут. Токо наблюдать будут. Журить опосля будут, ежели кошку прибьешь, али ранетая уползет. Не вздумай стрелить в кержака в тайге. А как его отличить от разбойника? Просто. Кержаки бородаты. Крепки телом. И зипуны у них коричневого цвета. Зипун это длинный кафтан подпоясанный веревкой, – вмешался Колька – Они сами ткут и красят такую ткань. Портки, ну штаны льняные, серые светлые. Шапка серая, войлочная вдвое завернута наверх, а как пурга метет он ее разворачивает, опускает на все лицо. Дырки токо для глаз, для роту, дыхать стало быть, да глядеть. На, черта похожи, прости меня Господи! Не пужайся, кады такого увидишь. Кои и в хорошую погоду при встрече не хотят казать, так опущают шапку. И палка-толкач у них известная. На конце шишка с рысьей оскаленной мордой. Ну а такоже лыжи-сохатинки. Ежели вздумашь спросить кержака про скит, он тебе ниче не скажет, а покажет в другую сторону. Он и сам ничего не спросит и его расспрашивать без пользы. Ежели уж совсем худо тебе будет, заблукаешь, не дай Господи, али ишшо чево, – Скажи слезно про свою беду, да скажи про соль да чай, што есть. Махнет рукой кержак, за ним, мол иди. Приведет в каку избушку в тайге, чтоб не пропал, а потом разведавши про тебя – ночьми, окольными путями, может и в скит заведут. Али чем напоят, связанного привезут на лошадке. Дядя Егор, а почему скитских людей кержаками зовут? Спрашивал я про это Агафью, ишшо по первоначалу нашего знакомства. Сказывала она, что скитские людишки пришли в наши места с реки Кержанец. Это где-то у Волги. Ну, стало быть, были у них там скиты. Жили в уединении. Также двуперстно крестились, церковник главный у них был Аввакум, на Руси. Потом церквами стал править Никон, и он объявил трехперстие и стал гонять двухперстников. Они бунтовать. Их изничтожать, стало быть. Они жечься в моленных домах, церквах, на крестах. Бежать кто куды. Одним словом и до нас добрели. А чтобы их не нашли, ни царь ни его войско, ни Никон, в глушь забирались непролазную. Давно это было, лет двести тому назад. Да. Вы что? Да, так Агафья сказывала. Она же двадцать лет в скиту прожила, много чаво знает. Кержачка и она. Стало быть! Вот так. Интересно! – задумчиво ответил Максим. Люди значит из неволи бежали, поэтому и дорожат свободой, и живут так уединенно. Тогда были вне закона, выходит и сейчас! Тоесть живут своими маленькими государствами по своим законам. Да, выходит так. Они никому не подчиняются и власти знают об этом, но делают вид, что никаких скитов нету. Ну, отдохнули? Идем дальше, – заявил Егор. Хорошо уж видно рассвело. И троица двинулась вперед. Максим уже приноровился к ходу на сохатинках и уже мог свободно оглядывать местность. А поначалу этого пути, только сосредоточенно смотрел под ноги, и заметить что-то был не в состоянии. Он тревожно поглядывал на гору-вышку, которая все так же виднелась справа. Правильно ли мы идем? – лез ему в голову этот вопрос. У них-то это работа, идут, разглядывают, переговариваются. Вон Колька, даже свернул на какой-то лыжный след и крикнув: – Иди за батей! Укатил куда-то вниз и еще правей. Потом уже где-то через полчаса вынырнул далеко впереди ожидая их, опершись на толкач. Когда подошли ближе, то увидели, что он рассматривает что-то между кустами. Говорил тебе, батя, что Яшку Щербачихина надо приструнить, не веришь все мне. Все на зайцев петли ставил. Ладно, жрать чего-то надо. Да и в пацане с малолетства охотник заядлый сидит. Так скоко зайцев пропало в непроверенных петлях. Или ленится и проверять, или просто для азарту ставит. А может уже зайчатина надоела, нажрался. И вишь, подрос волчонок на коз уже охотится. Еще у зарода сена Федькиного заметил, что-то вроде лыжного следа, да ладно, думаю, мало ли кто подходил. А это Яшкин след был, точно. А как ты определил, что это его след? – внимательно разглядывал лыжный след и около кустов снежный бугорок с бурыми пятнами. Вокруг, снег также был истоптан. А гляди! – указал Колька на один лыжный отпечаток. Вот тут он стоял и наверное потерял равновесие, когда палкой нагребал снег, делая бугорок. Прятал там что-то. Бьюсь об заклад, что под бугорком, – шкура, голова и ноги дикого козла! Да ну? Точно, или еще что-то в этом роде. Ладно, погоди, Коля! Как ты все-таки определил, что это след именно этого человека? А просто. У него лыжи, каких ни у кого нет. Сделанные под сохатинки, но шкуркой по низу не оббиты. Нету у него шкуры сохатого! Погоди, и до сохатого доберется, – буркнул Егор. Так вот, этот стервец очень смышленый. Нашел где-то, очевидно, в тайге сломанную Лыжину – сохатинку, припер ее домой и содрал с нее шкуру, скоко годилось чтобы прибрать поперек своих лыж полоски. Тоесть на своих лыжах сделал вроде как поперечинки-лесенки, вперед бегут как по маслу, шерсть скользит, назад сдать, или в гору лезть – тормозит ворсом. Другого-то ничего не придумаешь, а он придумал! – восхитился Колька. Правда это техника ему долго не прослужит, наст пойдет, как наждаком обдерет его шкурки. Цельная нужна, тогда долго служит. Ну, че там лежит? Тыкал Колька толкачем в бугорок. Знамо остатки козла. Не сумел разом утащить. Силенок не хватило. Пацан ишшо! – рассуждал Егор. Но за остатками придет. Вчера, окаянный загубил животину. Вишь, Кольша, домашнего браконьера вырастил. Говорил тебе, батя, говорил! И Колька разгреб снег. Верно! – воскликнул Максим – увидев, серо-рыжий ком шкуры, в которой было что-то завернуто. Колька перевернул замерзший ком, окровянелый по низу. Точно. Голова, ноги, и печенка. Мясо уволок. Коли утром не пришел, вечерком как потемнеет придет, однако. Как раз назад будем возвертаться, встретим его. Ну, Яшка! Волчонком рос, волком станет. Да, дядя Егор, а волки тут есть? Ну, какой же тут волк! Волк, он около человека близко не будет жить, а в мелколесье, болотистых местах. Вот как к примеру у Пимского болота, у Горелой балки. Да выбили его там. На Киянских полях, овраженые места, водится ишшо. В колхозах скота, много, падеж бывает. Есть чем кормиться. Сюды бывало захаживали отдельные пары, не прижились, а где и выбили их. Вот за Черным Хребтом, там мелколесье, болотисто, осинники, зайца много, там есть волки, держи ухо востро. Днем там пройти то место надо, укажем где при расставании. Это ишшо до рысиного заслона. Там кержаки помаленьку бьют волков на шапки, на рукавицы, шубы шьют на продажу. Но совсем волков не изничтожают. Волчат приручают, охранниками хотят их сделать. Но с ними у них дело не заладилось. Скоко ни приручали, убегают заразы к своим. Ну на цепях сидят, да недолго. Пропадают. Волк – животное вольное. А вот с рысями получилось. Ну и то наверное из-за Аникея. А он-то не вечный. А другой никто с рысями так обходиться не может. Так сказывала Агафья. А кому к примеру кержаки продают шубы, шапки? Чудак человек! Да хоть кому! Они и в город спроваживают чего хошь. И мед и воск, на базары, в церковь доставляют, орехи, грибы, ягоды. Да чего хошь! И золотишко! По рекам на плотах сплавляются до договоренного места. Там у них товар забирают. Взамен дают чего они хотят и, до свидания! Их люди и в городу, и в районе бывают. Мирскую одежду оденут, чтоб не выделяться и высматривают, вынюхивают все чево им надо. Это к себе пути-дороги скрытничают, а в мир дороги знают, и чего творится игде. Не дурак народ, жить в такой глуши, стоко лет в уединении и веру свою сохранить. Тут мозги нужны хорошие. Так што думай, как там быть среди них. Максим уже совсем освоился с ходьбой на коротышках-сохатинках и ширкал ими уверенно. И ишшо чего хочу сказать: – К примеру, ежели встретишь волчью стаю и она будет докучать до тебя, определи игде волчица, у них как раз ишшо гон идет. Это просто. Вокруг нее табуниться будут самцы и драться, первенство стало быть определяя. А она сядет в центре и сидит, посматривает как клочья от женихов летят. Вроде даже, как улыбается. Ежели доведется отбиваться от них, стрель ее, враз уйдут. И ее же разорвут, сожрут и уйдут. А так костер – милое дело! К костру не подойдут. Едино што, ежели беглый из скита волк прирученный может близко подойти к костру. Но в него головешкой кинь и он убежит. Их почти в стаях долго не бывает. Сжирают собратья. Они ж к дикой жизни становятся негодными после человека. И вообще, с стрельбой, – как можно реже выдавай себя. Ну, вот ты печалился – гора-вышка все спарва от тебя. Вот здесь вишь? Пять елок рядом стоят в низине. Вот от них и повернем влево. И сразу гора-вышка станет у тебя за спиной. Такое направление и держи. Как раз выйдем в седловину Черного хребта. Ну, что Кольша? Перекусить пора, – остановился Егор у ранее показанных елок. Колька живо начал разгребать снег, где Лыжиной где ногами. Докопавшись до земли, он пошел ниже елок в кусты и срубил три рогатулины, и уперев их друг в друга широко расставил их концы на землю. Через пять минут под рогатулинами пылал костер, и висел котелок набитый снегом. По мере таяния в котелке снега, Колька добавлял в него нового. Вон видишь, в низине желтый снег? – указал он Максиму. Вижу. Там ручей бежит под снегом. Ручей – плывун. На такой снег лучше не становиться. Можно ухнуть по колено и даже с головой. Егор выкладывал из вещь мешка хлеб, сало и вчерашние оладьи. Максим тоже полез в свой мешок. Стоп! – скомандовал Колька. Достанешь только кружку. Еда тебе в дорогу, сейчас обойдемся нашей. Закипела вода в котелке, Егор снял его с костра и кинул туда щепотку чая и размешал палочкой. Пока едим, заварится. День был веселый солнечный. Наверное часов уж десять, крутил головой Колька. Однако. Подтвердил Егор. Суматошно кричали сойки. Негромко попискивали, красногрудые снегири, перепрыгивая с ветки на ветку в низинном кустарнике. Попили чаю. И Егор разобрав рогатулины, одной из них отодвинул догоравший костер в сторону. Вот эдак отодвинешь костер в сторону, дальше, горячую золу оставь, без угольев. Навали веток и теплая постель готова. Ну костер конечно больше должен быть. Сам понимаешь. Ежели в чем-то страховато будет, с двух сторон обложись кострами. Ну, с богом! Пошли дальше. И Егор ногой загреб снегом затухающий костер. Все ближе и ближе подходили к Черному хребту. И он действительно чернел перемеживаясь с проплешинами снега. Когда подошли ближе стало ясно, почему хребет назывался Черный. Целая Гряда гор, преграждавшая дорогу путникам состояла из скалистых нагромождений, на отвесных частях которых не было снега. Они были отполированы ветром и временем. А скальный минерал – сланец был серо-черного цвета. Каменный уголь на хребте? Поинтересовался Максим. Не, просто черный сланец. У геологов спрашивал. А ручьи бегущие с хребта – чистые, прозрачные. Летом красота тут! Видишь чащоба какая? Ельники внизу. Листвяга на склонах полно, хвоей глухари кормятся. Черники. Брусники полно. Смородины, черемухи по ручьям. А вот кедрача нет, на десяток верст. Не хочет здесь расти. Еще до войны, пацаном был, так с отцом саженцы кедровые, махонькие такие, как рассада, на гектаре почти рассадили. Ни одна кедринка не принялась. А невдалеке от дома, тогда же кедринок насадили, уже кое-где шишки бывают. Сланец такой для кедры непригодный. Коля. А смотри мы сильно круто влево взяли. Вышка совсем справа оказалась. Отец не забыл, куда идем? Нет, не забыл. К проходу через хребет, на ту седловину, только так можно подойти. Уже на седловину взайдем, Вышка за спиной опять будет. Через часика два увидишь, что это так. Как через часика два? Я не ослышался? Нет. Это только кажется, что седловина близко. А на самом деле далеко она. Думаешь, сколько километров мы протоптали? Не знаю. А больше десятка. А до седловины еще пяток будет. На них как раз и уйдет пару часов. Крутовато, в гору лезть. Хотели тебя до этого места проводить, да решили показать направление дальнейшего пути с Черного хребта. Оттуда хорошо все просматривается. А главное, поймешь направление. А вон, по склону кто бежит, не волки? – Показал Максим. А-а! нет! Это козы. На склонах гор снегов меньше, чем в низинах. Глазастый, увидел. Батя, видел коз? – ткнул Колька в сторону. Нет. Наверняка это то стадо которое Яшка распугал. Можит то, а может и другое. Эти-то видишь откуда идут. И вроде тихо, а кто-то пуганул. Вишь неспокойны. Говорю тебе росомаха объявилась. Да выбили ее тут ишшо до войны. Пришла наверно откуда-то место-то благодатное. Неужто из-за, Черного хребта переселилась? А все может быть! Не понравилась ей вера Аввакума, к Никонианской захотела. А может с рысью не ужилась? С рысью говоришь? Скорей всего с волками. Волк расплодился, и выжил ее с родных мест. Вот росомаха и перевалила хребет. А тут козы под уступами от метелей спасались. Она их и пуганула. Могла и ягненка сожрать. Окот у коз начинается. Назад пойдем, под уступ заглянем. Следы какие-то все равно остались, если росомаха объявилась. Разлога ведущая к седловине хребта, где можно перевалить его, виляла по сторонам, поднимаясь вверх. Двигалась трудно. Колька снял лыжи и попробовал идти без них. Пока снег был глубокий. Идти все-таки лучше было на лыжах зигзагами: – то влево, то вправо. Намучались пока поднялись наверх, в седловину. Максим все оглядывался назад. Гора-вышка была строго за спиной. В седловине хребта лежал снег и дул сильный ветер. Вытирая потные лица. Мужики закрывали их руками. Долго здесь стоять негоже. Тебе надо двигаться вон эдак, – указывал он. Вон по борозде. И Егор отойдя немного в сторону стал что-то разглядывать на снегу. Не далее как вчера кто-то проходил через седловину. Но с другой стороны, как шли мы. Росомаха или козы? – спрашивал Колька. Нет, человек, на сохатинках, вон след остался, не задуло снегом. Максим, спущаться будешь по этому следу, а тебе надо попасть вон за те горы, как раз между Высокой и Низкой. Но ближе к Высокой. И потом повернешь также влево за горой, и также она у тебя всегда должна быть за спиной. Понял? Максим неотрывно смотрел вперед, кивая головой, запоминая направление своего пути. Сколько времени займет, чтобы дойти до тех гор? Суток двое пропетляешь. А дальше? Ну, там двое-трое суток. Если все будет хорошо. Запомни направление, если этот след будет идти по твоему направлению. Иди по нему. Кто-то знающий прошел. Если он зачнет петлять и пойдет по кругу, тады знай, за тобой следят. Будь осторожен. На дерева поглядывай, кабы рыси не было и следы на снегу смотри. Если к дереву следы ведут. Кора мелкая на снегу валяется, рысь на дереве. Обойди стороной. Нож и обрез в руках должны быть. Ежели ей не удалось прыгнуть с дерева, следом она не пойдет, глыбко ей в снегу. Пойдет верхом деревами, пока опять вперед тебя не окажется. Вон там в долине, мелколесье, топкие места, опасливо обходи желтые снега и игде паром дышит. Вон там зорко доглядай. Волки могут быть. Место для ночлега выбирай на взгорке, под деревом, с сухостоем на костер. В случае чего и дерево зажги. Да, Лысую гору увидишь за той горой, не ошибешься. Как у Ленина лысина, сверху гладко, а по низу лес. Смеялся и качал головой Егор. Ну, давай прощаться, время уж за обед перевалило, нам назад топать пора. Ну, давай, горемышный ты, мой, – обнял он Максима. Главное останься живой. Возвернись, али как! Сейчас не вызволишь деток, летом пойдем, чаво-то придумаем. Обнимаясь с Колькой, Максим сказал: – Коля, спасибо вам за все. Как – нибудь навести моих пацанов и старика Бадмая. Не беспокойся, мы уже с отцом и матерью об этом говорили. Старик пойдет коров пасти в середине апреля, пацанов мы заберем к себе. Вон летняя кухня пустая стоит, печка там есть стол, кровать. Подтопи ее и живи. Да и до школы от нас гораздо ближе. Учиться пацанам надо. Да, Коля надо. А ты, давай, береги себя, живой и здоровый будь, – правильно говорит отец. И помни, что мы говорили. На ночевку становись засветло, чтобы обустроиться. В тайге быстро темнеет. Главное зажигай сразу костер. На, держи! Что это? Фляжку с водкой, дома чуть не оставил. Горло заболит, дольше во рту подержи. Ноги промочишь – разотри. Все! Давай, счастливо! Ну, с Богом! Перекрестился расстроенный Егор. Максим сделал несколько шагов к спуску и оттолкнувшись палкой, сунул ее между ног. Присел и поехал вниз. До свидания! – донеслось принесенные ветром его слова. А Максим съезжал все ниже и ниже поворачивая то вправо. То влево, иногда совсем пропадая из вида между буграми и перелесками. Скоро его не стало совсем видно. А Егор и Колька все стояли и щурясь от пронизывающего ветра, смотрели туда, на те далекие горы, через которые предстояло пройти Максиму. Они стояли и думали об одном. Как думаешь, дойдет? Думаю, да. Только там как с ним обойдутся? Вот и я також думаю. Ну, что, давай возвертаться? Давай, батя! Устал ты, наверное? В низу отдохнем под утесом. И сын, а потом и отец катанулись вниз, виляя между буграми и кустами, усевшись на толкачи. Съехав вниз, они задрали головы и с минуту молча смотрели на громадный Черный хребет разделивший христианскую веру на две стороны. На православную и старообрядческую. Что правильнее? На этот вопрос природа безмолствовала. Таинственно и грозно молчал и Черный хребет. А по ту его сторону, торопясь и взывая Бога о помощи, в его светлых помыслах, шел утопая в снегах – человек с другой, буддийской верой. Но Бог, как и положено Богу, молча взирал на него, на все его мучения. Молчал. Как и все прошедшие тысячелетия. Когда в него стал верить человек…