Ну, что к лесникам двинуть? – Шел и раздумывал Максим. Нет, днем их дома наверняка нет. Да, и в контору могу опоздать. Проходя мимо почты, он узнал время. Еще с полчаса пришлось болтаться у конторы, томясь в сомнениях: – Вот уж когда деньги получу, тогда уж точно буду в отпуске. Вскоре к конторе подошла машина бобик и оттуда вышла кассирша леспромхоза, он ее узнал. С ней вышел какой-то мужик и они стали заходить на крыльцо. Максим бегом кинулся к ним: – я сегодня получу деньги? Можно узнать? Нет денег! – буркнула кассирша прижимая сверток к груди и почти бегом заскочила в контору. А ну, с дороги, а то пулю схлопочешь! Рявкнул мужик, потрясая пистолетом, и пятясь тоже зашел в контору. Боже, что ж я делаю? Совсем потерял разум. Так и ограбление пришьют! И тогда – пропал мой отпуск. Максим отрешенно стоял у крыльца, пока из конторы не вышел охранник, кадровик, толстая бухгалтерша, и из дверей выглядывал еще кто-то. Вот этот, – кивнул на Максима охранник. А-а! – разочарованно пыхнул папиросой тощий кадровик. Действительно отпускные деньги ждет, очумел от радости. А бухгалтерша глядя на Максима покрутила пальцем у виска. Извините! Спросить только хотел, – развел руками он. В окошечке у кассы спрашивать надо. Вся компания зашла в контору. Охранник уехал. Помаявшись еще на улице некоторое время, Максим зашел в контору и подошел к кассе. Чуть приоткрытое окошечко гулко захлопнулось. Максим решительно пошел в бухгалтерию. Толстуха расплылась в улыбке. Ну, что, кавалер получил? Вы знаете, кассирша сказала, что нет денег. Да, как это? Нахмурилась она. Ну-ка, я сейчас! И она резво выскочила из-за стола и пошла вглубь кабинета и постучав в дверь, зашла туда. Вскоре она вышла смеясь и вытирая глаза. Ой, кавалер, за зека тебя приняла Галина. Вчера тут ошивался один бандюга, увезли в район. Разве на улице про такое спрашивают? Иди, горе в коридор. Она ж тебя не знает. Паспорт у тебя есть? Да какой паспорт? Шоферское удостоверение есть. Вот то-то и оно! Как таких распознать? В лесосеках – начальники участков знают вас и то халтура разная выходит, когда там вам деньги выдают. Если б не твой завгар да не Чиков, ходил бы ты сюда до морковкиного заговения. Как, как? – не понял максим. Ну, есть у нас, у русских така поговорка. Проще, когда резину тянут. А может и у меня потому так, что подписи директора нет на заявлении? Директора? Ха-ха, – рассмеялась конторщица. Тут милый, как Николай Петрович скажет, – так и будет! Но только смотри, никому ни гу-гу, – забеспокоилась она, что сболтнула лишнее. Что вы, что вы? – Зачем мне лишние неприятности, – успокоил ее Максим. Это я удивляюсь, как тебе дали отпуск с полной оплатой. Есть тысячи причин, по которым отсюда уходят не солоно хлебавши. И я тут не последняя пешка, но после Горелой балки отношение мое к тебе изменилось. А что вы знаете про Горелую балку? – Многое дорогой, многое. Гоша-то мой родной брат. Спасибо тебе! И она испытующе поглядела на него. Максим стоял как вкопанный, и не мог сдвинуться с места. Вот земля сибирская! Сколько в ней загадок? А главное – люди! Действительно надо с ними не один пуд соли съесть, чтобы познать их, – думал он. Георгий Иванович, – ваш брат? Только и нашелся спросить Максим. Да, брат. Гоша, звонил, – не тяните с Цынгиляевым, и только тут дошло, что ты и есть тот калмык, в лицо-то я тебя не знала. И Николаю Петровичу позвонил, вот я и шла к нему. Ну и с кадровиком зацепилась. Знал ведь он что это ты, да привычка тянуть кота за хвост у него имеется. Пока Васильич не пришел не накрутил ему мозги, дело не двигалось. А Николай Петрович, поди выжал из тебя что нужно и не нужно? – Максим развел руками. Можешь не рассказывать, все равно мне всю эту «химию» придется обрабатывать. Годы, числа и финансы подгонять по его приказу. Вот так, кавалер! Можешь закричать, жаловаться куда угодно, только хуже себе сделаешь. И с работы слетишь и прогулы организуют и найдут причину посадить. Знаю, прОшел все это. Ну, а знаешь, – женился бы на русской, вон сколько вдовьих баб, все пойдет по другому. Вон, некоторые ваши, поженились на русских, их не видно и не слышно. Кто за меня пойдет, с кучей калмычат? Да и жена возможно еще жива, не хоронил я ее. И детей собственных надо искать, вот и прошу отпуск. Верный вижу ты, мужик, честный. А таким трудно живется. А дети, что живут с тобой не твои? – ужаснулась она. Слышала, но не верила. Вот это да! Все мои! – понял свою оплошность Максим. Ладно, не совестись! Иди, деньги получай! Я пойду засвидетельствую, что это ты – Цынгиляев! Я вас, отблагодарю! – прижал руки к груди он. Не вздумай совать деньги – посадят тебя и меня. Купи бутылку водки да две шоколадки. По шоколадке мне и Галке, бутылку кадровику занесу. Мне все это занесешь. Да поменьше кому рассказывай о чем тут говорили, и что денег такую кучу получил. Прибьют. Хорошо, спасибо! И Максим вышел в коридор. Окошечко кассы открылось и показалась та самая кассирша, которая убегала от Максима. Писать-то умеешь? – весело глядела она на него сквозь решетку. Могу, могу. Лучше было бы, если бы ты прописью написал всю эту сумму, – ткнула она ему пальцем в солидную сумму. А это не много тут? Засомневался Максим. Да? Засомневалась и кассирша. Анна Ивановна, сумма правильно просчитана? Такие как он раза в четыре меньше получают и считают за счастье. Правильно, правильно все Галя! С Николаем Петровичем все согласовано. Ну, ладно! Расписывайся тогда, число ставь и прописью напиши. Ишь, ты быстро и грамотно пишет. – удовлетворилась кассирша и выложила две пухлые пачки денег. Это все мое? Твое, твое, Цынгиляев. Вон ты какой значит Цынгиляев. Слышала, да не видела. Максим спешно рассовал деньги по карманам. Спасибо! До свидания! Окошечко кассы захлопнулось. Максим вышел на улицу и пошел к магазину, где уже бурлила очередь за хлебом. Да, народу многовато, трудно отовариться. К нему тут же подошли двое блатяг и предложили: – давай, братан, на пузырь скинемся, а если хошь и на два, мигом возьмем без очереди. Да, нет, ребята денег нет, и получка не скоро. А че тут тогда ошиваешься морда калмыцкая? Да, знаешь, другой морды как и у тебя нет, вот и хожу с таким лицом. Пацанят своих смотрю, нету тут их. Ну, пойду я с вашего разрешения? – весело спросил Максим. Давай, вали, нечего нам тут погоду портить! И Максим не желая ввязываться ни в какие интриги пошагал в гаражный ларек. Там тоже можно было купить кое-что, и народу не столько. Да и карманы оттопыриваются от денег как пузыри. Обчистят вот такие морды калмыцкое лицо и поневоле станешь мордой, весело рассуждал он шагая к гаражному ларьку. Еще издали он заметил, что к ларьку подойдет баба или пацан, потолкается несколько секунд и уходят. А все очевидно, из-за того, что сюда почему-то последнее время не возили хлеб. Но из продуктов кое-что было. Водка и шоколад были в изобилии. Подойдя к витрине, Максим стал изучать ее, потом просунул голову в окошко: – Тонечка, Здравствуй! А солнышко на закате дня, привет! Так, Тоня! Давай две бутылки водки, с десяток консервных банок, шоколадок штук пять, и еще чего можно. Заказ принят, – насмешливо глядела на него продавщица. Только фигу с маслом! А-а на тыщу заказал как не больше, и водку еще ему подавай. А гудка-то по окончанию работы еще не было. В миг с работы слечу. Ох, я и забыл! И еще забыл объяснить. В отпуск я пошел, деньги получил и Максим показал ей пухлую пачку. Так что мне сегодня все по плечу, за что хочешь заплачу. А ты думала в долг пришел просить? Да что я тебя, Максимушка не знаю, что ли? Масляно заблестели у нее глаза. Дадим, дадим все дадим! Пока до гудка потихонечку, соберу, давай сумку. Да, нет у меня ничего! Ладно, найду мешок. И для любопытных не видно будет. Тараторила продавщица. А то знаешь, не дай бог комиссия! А ты чуть не пол ларька нагреб. Как гудок заревет, к двери иди, деньги давай, бери мешок подмышку, вроде как сумку и задами уходи, пока народ с работы не повалил. А чего задами, я ж не украл? Ну, тогда бери по одному наименованию, жди гудка и при всех бери водку. Пожалуйста! Поджала она губы куриной гузкой. Вам как лучше хочешь, а вы! И тут заревел гаражный гудок. Давай, Тоня, бери деньги, да открывай дверь! Максим протянул ей пачку денег, она лихорадочно что-то из нее выдернула, потом еще и еще, и сунула ему взамен кучу помятых рублей, приговаривала: – Не обману, не обману, сдача вот до копеечки. Иди, иди с богом! Захлопнула она дверь. Максим взял увесистый пакет под мышку. И быстро завернул за угол пошел из гаража, размышляя: – как же с таким узлом он пойдет в контору? А-а, домой заскочу на минуту, оставлю, что нужно возьму и в контору. А ребятня обрадуется! – веселел он лицом, представляя как раскроет мешок перед ними. Денег перед уходом в тайгу оставлю сколько надо. Кое-какие продукты есть, проживет старик с ребятишками без меня, пока вернусь. Вспомнив о деньгах, он машинально коснулся кармана, где лежала сильно похудалая пачка. Хороший куш неожиданно перепал продавщице. Грабанула, сколь хотела. А докажи? Сам себе задал вопрос. Так-то не будешь уши развешивать! Сам деньги давал, значит хотел так. А вот хотел! – восторгнулся Максим. Пусть будет на удачу! Все хорошо. Кончался короткий зимний день. Максим торопливо забежал домой и развязав мешок, широко заулыбался: – Пировать сегодня будем, мужики! Ставь чай, дядя Церен. Я скоро вернусь, надо успеть, а то контора до шести. И взяв нужное из мешка, он заторопился в контору. Зайдя в бухгалтерию, он увидел, что бухгалтерша переставляет ящики с документами в кладовой. Мужчина, помогите мне! – позвала она. Максим зашел и вытащив из кармана водку, шоколадки, консервы, положил за ящик. Ага, а вот этот ящик сюда, – командовала толстуха. И уперев палец ему в грудь, предупредила: – смотри, парень не проболтайся своим землякам про отпускные. Придут требовать, только себе и тебе хуже сделают. Их мастера участков и начальники дурят. А ты иди куда собрался. Удачи тебе! Спасибо! Тревожное чувство, совершенной какой-то подлости охватило его душу. Хотя ни кого он не предал, ничьих денег не получал. Просто сумел вырвать свое. И то наверное не все. Прошлых лет отпуска остались пропащими. А тут надо! Ой, как надо! Зашел в избу и тревожное настроение враз улетучилось. Ребятишки чинно сидели за столиком и побрякивали ложками. Дядя Мукубен, быстрей, тебя ждем! Ты откуда такого всего взял? Не украл? Нет, дорогие мои – не украл! Заработал. В отпуск пошел, вот и заплатили. А покажи куда пошел, ну этот отпуск? Это, ребята, несколько дней, когда не нужно ходить на работу. Ура! Мы тоже хотим в отпуск, чтобы вкусную еду давали. Ну, вы еще подрастите до отпусков, а сейчас будем есть. Руки мыли? Все наперебой кинулись мыть руки, по очереди поливали на руки Мукубену. Ели картошку с селедкой, пили чай с пряниками и с сахаром. Консервные банки и три плитки шоколада, пока не трогали. На другой раз решили. Значит дали все-таки отпуск? – спросил старик. С горем пополам, дали – задумчиво жевал Максим. Дядя Церен, мне к лесникам надо сходить. Днем они на работе, а сейчас самое время, вечер. К Егору пойдешь? К нему. А ты его знаешь? А как же! Коров в лесу пасу. Всех знаю. И как-то корову лечил. Хороший мужик. Привет ему передавай. Хорошо. Максим стал одеваться. Возьмика, вот рукавицы, а то твои мазутом засалены, не греют совсем. А где взял? Сам сшил. У соседей овчинка была, валялась можно сказать. Им сшил и вот тебе. Спасибо. Было часов семь вечера, но мороз уже чувствовался крепко. Ветра не было. Хрустел снег под ногами. Дом Егора был далековат, на другой стороне села. На яростный лай цепного пса и маленькой лохматой собаченки, вышел Колька, в наброшенной на плечи фуфайке, и разогнал собак. Подойдя ближе, он узнал Максима. О, гости к нам! А мы с отцом только о тебе говорили. Значит, легок на помине, так у вас говорят? Так, давай, заходи! – махнул Колька перевязанной рукой. Болит? – осведомился Максим, живо вспомнив случай в бане. Да, уже лучше! Бегаю уже по лесу. – Засмеялся он. Дрова пока трудно рубить. А так, чихня! Можно терпеть. Вот как бывает Коля! Не было бы тебя на болоте тогда, не встретились бы сегодня. Не скажи. Максим! Не вырулил бы ты тогда в сторону, а ехал бы прямо, как Чиков приказал, – каюк бы всем был. А ты выручил. И было время спасаться. Так что вытаскивая тебя, я уже спасенный тобой, отрабатывал долг. Да, ладно тебе! Зашли в избу. За большим столом сидели два пацана и девочка, делали уроки. Большая керосиновая лампа висела над столом, на крючке, свисающим с потолка. Давай, давай. Проходи! – Колька почти вталкивал дальше Максима. Мам! Это Максим, который спас нас у болота. Максим засмущался, закивал головой: – Здрасте, здрасте! Здраствуй, дорогой! – поклонилась ему пожилая женщина. Дай, бог тебе здоровья! – закрестилась она. Егор, Егор! У нас гость! Давай, его сюда! Послышался из-за перегородки мужской голос. Ребятишки во все глаза смотрели на Максима. Колька буквально содрал с Максима фуфайку и шапку. Давай, пошли к бате! За перегородкой стояла широкая кровать с горкой подушек. В углу, на столе стояла горящая лампа и около стола на низеньком табурете сидел Егор, и чинил валенок. Он встал навстречу вошедшим и протянул обе руки к Максиму. Вот ты какой герой! Спасибо, за сына! Да, что вы? Не Николай бы, не стоять бы мне сейчас здесь. Это хорошо, когда один за одного. Николай, наверное в подвал нырнуть надо? Погоди, батя, человек по делу. Не до браги. Хотя за чаем, хлебом – солью разговор можно вести. Вы извините, я сыт. А сейчас совет ваш мне нужен. И Максим сначала сбивчиво, потом увереннее изложил суть поиска детей. Прочитал некоторые выдержки из письма Цаган. Вот и пришел я за вашим советом, а может быть и за помощью. Катерина советовала обратиться к вам. Все уставились на Егора. А жена его, стоявшая в проеме дверей перегородки, приказала: – Думай, Егор! Ну, что ж, мил – человек, за опасное дело ты взялся. И не помочь тебе нельзя. И помочь как? Бывал я в тех местах. Скажу, – гиблое место. Кто ходил туда или сгиб, или там остался. Редко кто вернулся. А вы? – вырвалось у Максима. Я? Мой случай особый, один из тысячи. А Трофим? И Максим рассказал про киргизкого мужика. Если бы не он, я бы наверное и не пришел к вам. От него же я узнал основное подтверждение о своих детях. Да, все так. Повезло ему. Он прирожденный таежник, я тоже родился в этих краях. Тайгу знаю как свои пять пальцев и то бывает ошибаюсь. Вон Кольша тоже родился тут и вырос, а вишь, обмишурился, ткнул он на его руку. Щас бы взять бы, да проводить тебя до тех мест, да куды на калеченных войной ногах? Далеко не уйду. Так, на десяток километров вокруг дома еще бегаю по лесу. И Кольша на беду руку еще не залечил. Хоть и хорохорится, что уже ниче. А бывал я в Селиверстовском скиту. Бывал. Все как на ладони помню. Агафонька-то моя оттель, Кольшина мать. Максим раскрыв рот смотрел на женщину, вытирающую фартуком глаза. Вы оттуда? Оттуда, милый, оттуда. Родилась там. Да не знала всю жизнь ни матушки своей, ни батюшки. Так уж жизнь обошлась со мной. Извините, – Максиму стало неловко. Да ты-то в чем виноват? Как вспомню горькую свою жизнь – душа замирает. А теперь детки твои, такоже, ежели они там. Ох, горе! Всплеснула она руками. Ну, будя, будя! Подошел к ней Егор и обнял. Оттель вытащил ее. Влюбился одним словом. Ушел я на охоту да и заблудился, и оказался в тех краях. Вижу девка молодая, красивая ягоды собирает. Ну и я такой же! Приглянулись друг дружке. Ну, значит я за ней, а она мне говорит: – вот до ручья – твоя свобода. А дальше цепи и невзгода. Пошто? – говорю. А она всего не говорит, а токо намекает, что нельзя мне дальше – смертно будет. Ежели люба я тебе, – говорит, послушай, придет время уйдем мы отсель, а пока за ручей не заходи. Запретная зона, стало быть. Ну, неделю ходил я терпел, все в округе изучал. Узнал, что это скит староверческий. Тайно сохранялся, встречались с ней. Еду мне приносила. Кержаки – староверы, ее единоверцы, учуяли уже что-то неладное, стали выслеживать тропы, на дерева заглядывали. Неделя уж прошла, как я тайно там обретался. Ну, думаю, хватит, надо уж и за ручьем разузнать, чего там есть. И разузнал. Несколько десятков метров прошел и угодил в яму с кольями. Ловкий я был, успел ухватиться рукой за корень. Да сверху рысь на загорбок мне прыгнула. Но маху дала. На плечах вещьмешок был, в него в основном вкогтилась. Но на шее и лице отметину оставила. Чуть кровью не изошел. Великой тайной было у кержаков, что у них на охране скита рыси находились. Неловко видно было рыси висеть на моем мешке, она и шмякнулась на колья. Корень возьми и оборвись, я за ней следом. Токо не на колья, а на нее, вроде как на подстилку. Ушибся токо, слетел с нее на дно меж кольями. Рысь шипит со смертью борется. Везде кровища, где ее, где моя. Огляделся, вижу – сверху кто-то наклоняется, веревку спущает. Вытянула меня наверх Агаша. Спасла. Долго потом лечила меня в тайге спрятанного. А к зиме мы убежали сюда. Прятали долго мы ее от людей, да кержаки все одно прознали. Сожгли дом наш новый, уж Кольша у нас народился. Мальцом совсем был. Лопнуло мое терпение. Спрятал я их у родни и пошел к Фролу. Он ведь тут кержачьим балом правит. Все они одной веревкой связаны. Укараулил когда у них праздничный молебен был, и староверы со всех скитов приходят вроде как гонцами, ну вот при такой куче людей под ружьем заставил отречься от Агафьи, отпустить стало быть ее от своей веры. А в его дом и подворье так просто не проберешься. Дом – крепость. И одни собаки чего стоят. Молча на куски порвут. Не лают они у него, только хрипят. Так до сих пор и не распознал я секрета, почему у него такие собаки. Ни у кого таких нет. Больше недели ходил я скрытно, лазил на деревья, соображал как попасть к нему в дом. Сообразил. Наловил маленьких зайчат и пустил их за ограду. Ну, а ограда у него сами видели, высоченная. Пока собаки зайчат гоняли в одной стороне двора, я быстро на другую сторону к бане. Ну, вы в бане-то побывали, знаете. Дверь там хитро захлопывается. Раскрыл дверь настежь, к ручке веревку привязал и за забор другой конец ее выбросил. В дверях за ножку зайчонка привязал, чтобы на улицу он мог всего метра на два высунуться. Сижу, на заборе, жду. Ну, значит собаки кончили гонять тех зайчат, пошли по всему подворью. Слышу возвращаются сюда тройка псов, хрипят. Меня учуяли. Луна светит, вижу хорошо. Кинул я к бане последнего зайчонка, они за ним, враз слопали, прости меня Господи, да и того привязанного учуяли. Он в баню, они за ним. Я за веревку – дерг! Захлопнулась дверь! Слышу рычат, хрипят но в западне. А двери, да ставень на окошке, сами видели: – кувалдой не разобьешь. Ну и пошел я смело в избу к Фролу. На коленях стоят молятся, крестятся двуперстно. Фрол стоит, библию читает. Все в иконах, свечи чуть горят, душно, людно. А он в белой холщевой рубахе, в таких же исподнях. Бородища-во! До пояса. Глаза впавшие – истинно праведник божий с виду. Агафья перекрестилась тремя перстами и молча ушла к печке. А я еще как заходил в сени на жбан с керосином наткнулся. Взял его держу, потом на пол поставил. Ружье наперевес держу. Да как заору: – а ну, молись последний раз! Мордами вниз! Сожгу, перестреляю! Отрекитесь от моей Агафьи! И не трожьте больше меня. Слышу вопли бабьи: – Батюшка, отец родной, прочти молитву на отречение от веры нашей – беглянки Агафьи, рабы божьей! Застыл от удивленияФрол, библия выпала из рук. И все заглядывается за спину мне. Где, мол, собаки его, как это я зашел? Пнул я жбан, керосин по полу полился. Зарыдали бабы еще сильней и тогда Фрол прочитал какую-то молитву и стал крестить меня двуперстно: – Бог с вами, живите с миром. Пощади и нас грешных, не вводи себя в смертный грех! А потом, помедлил и спросил: – А как ты вошел в моленную избу скрозь верную охрану – псов моих? Не сотворил ли ты греха тяжкого, убивства смертного? Не сотворяй ты и кержаки твои грехов против нас, а я сохранил жизни твоих псов. В бане они сидят! Свят, свят! Закрестился старик. Иди, с богом! Не будет боле гонений твоей семье. И точно. Как бабка пошептала. С тех пор мирно живем. Не друзьями, конечно, но терпимо. Это вот я тебе сказывал, чтобы ты имел представление к каким людям идешь. Ну, и тогда, когда они клялись, обещали, что трогать больше меня не будут, просили и меня: – чтобы в тот скит я больше не ходил и никого не водил. Обещал. Ну сам-то я туда не пойду, а рассказать – рассказал. И помогу, чем смогу. Спасибо, дядя Егор, – закивал Максим. Ну, а теперь давай обмозговывать, что и как? В тяжелое дело ты, парень ввязался. Летом сподручнее было бы. А зимой, по снегам, да по морозам, идти в неизвестность – гибельное дело. Зимой все приметы снегами спрятаны. Сколько туда километров? Напрямки под сотню будет. А пойдешь-то вилять туда-сюда, еще полсотни нагребешь, как не боле. На лыжах-то ходил? Ходил и неплохо. До войны и во время войны. Тут лыжи другие будут – сохатинки короткие с палкой толкачем. С горки ее межу ног, сел верхом и скатился. На горку снова между ног, только уже толкаешься, лезешь вперед. Не ходил на таких? Нет, дядя Егор, не ходил. Ниче. Эту науку быстро одолеешь. Дадим лыжи. Чего с ружьем? У нас нет свободного. Как забрали тогда у Кольши, с этим Кабаном, так и до сих пор не отдали. Ружье будет, а точнее обрез. – А не секрет, кто дает? Максим замялся. Ну, нельзя так нельзя, не сказывай. Да вообще-то, наверное не секрет, одной веревкой связаны по Горелой балке, да болоту. Думаю и вам не с руки, кому-то об этом рассказывать. Правильно ты понимаешь, – кивнул Егор. Ну, а раз мы связаны, то таить друг от друга нечего, тем более, что вы мне помогаете. Чиков надавил на Прокопыча, ну тот и дает обрез. Проньков, обрез имеет? Вот тебе и разгадка заковыки. Кольша, помнишь по нам все из обреза в тайге варнаки постреливали? Помню, батя помню. Не этот ли обрез? А ты, Максим, случаем не видел тот обрез? Видел. Приклад обожженный? Да, горелый такой. Мой это обрез. Потерял я его, когда в яму, на колья летел. А Пронек, выходит, подобрал. Нет, вроде, Чиков ему подарил, – вспомнил Максим. Гошка? А может сначала отобрал, а потом подарил. Проньков – то сам из этого скита. Когда я жбан с керосином пнул там в скиту, он меня за ногу схватил, повалить хотел. Я его прикладом охолонул, а он утверждал что мою ногу облобызать хотел, от радости, что целыми все остаются. Ага, так я и поверил! Враг я ему был, он на Агашу глаз положил, а я помешал, увел ее. Потом он тоже из скита ушел, от безнадеги любовной. Ну ладно. Так-то он мужик ничего, токо мы с ним не замечаем друг друга. Значит соли килограмма два возьми. Зачем столько? Соль в тех краях – на вес золота. Спичек с десяток коробков распихай в разные места. Где отсыреют, где целые будут. Котелок, ложка, кружка, топорик, нож. Все это есть, – кивал Максим. Чая больше возьми, крупы какой, и сухарей. Вот сухарей нет дядя Егор, буду сушить. Не успеешь, – сухарей и шмат сала дадим. Из одежды, все что на тебе годится, вот сверху бы брезентухи куртка да штаны нужны были бы. Есть брезентухи. Ну, выделим белый халат. Скрытность – дело важное. Шарф какой, позарез нужен. Спать, али шапка, – потерялась. Водки чекушку – позарез взять надо, от простуды али от обморожения. Ну, жиру гусиного померзлости помазать дадим. Носки запасные, руковицы. Все. Лишнего ничего не бери. Ну, теперь о ночевке. Ночевку выбирать надо пока светло. Лучше где в гуще, в буреломе. Там дров легче на костер заготовить. Да чтоб под сосной, али елкой, под пихтой. Снег разгреби до земли. Зажги хороший костер. Часа два пусть погорит отгреби его в сторону метра на два и туда наваливай сушняка на ночь. Может пень какой будет. Так вот, где был костер, на горячую золу навали веток пихтовых, еловых ли, каки будут. И под ними махонький шалашик сооруди. По бокам снегом прикинь. На тепле лежать будешь и от костра тепло попадать будет. Топор и обрез всегда под рукой держи. Кстати, обрез-то пристрелять надо. Завтра вечером когда придешь уже к нам собранный, сходите с Кольшей стрельнете пару раз, знать чтоб, как эта оружия ведет себя. Точно, надо знать, – кивал Максим. Ну, а после завтра рано утречком при первых петухах, втайне от людского глаза и отчалим с богом! На десяток верст мы тебя проводим с Кольшей, укажем напрвление, и еще чего обскажем, что и как. Ой, спасибо, дядя Егор! Нет, милый, до спасиба еще далеко. Дело у тебя очень тяжкое, военное можно сказать. Помни одно: – Сухой ты должен быть всегда. Не торопись, чтоб не потеть, осматривайся вокруг внимательно. Замочил ноги – остановись, подходящее место для костра выбирай, обсушись. Без костра не ночуй. Выбирай его в скрытном месте не навиду. Увидишь каку проволоку, али веревку, обходи стороной – ловушкой может быть. Да пар где клубиться будет, сне ноздристый – желтеть – также стороной обходи. Болото может быть, али от родников плывуны. Ухнуть можно с головой и не выбраться. Медвежья берлога тоже паром исходит и снег из дыры пожелтелый, не любопытствуй, близко не подходи, да и костры близко не жги. Зверя поднять с лежки можно, беды потом не оберешься. Ну и на своем пути на дерева поглядывай, рыси опасайся. Ежели увидел и она от тебя уходит, пужается, стало быть эта таежная, просто по пути попалась. Ежели зачнет шипеть и фыркать, скалиться – это охранница скита. Значит скит где-то недалеко. Можно рысь встретить версты за две-три от скита, пятится она зачнет и все сильнее фыркать и скалиться. Пока может и не тронуть, а ближе к скиту, – оберегайся пуще. Вот так, брат, нагнал я на тебя страху. Все правильно, дядя Егор, должен я знать сущую правду, что меня ждет. Э, милый, чего там будет в пути, – ни ты, ни я не знаем! Это токо так немного рассказал. Ну, а и это никто не мог сказать. Так хорошо, что к вам пришел. Ну, пойду я! Да время уж позднее, пока дойдешь домой, ночь будет. Егор, чего ж ты гостя отпускаешь не угостивши? – забеспокоилась Агафья. Наугощаемся ишшо, все впереди. Максим начал одеваться. Ребятишек уже за столом не было. Спали. Лампа была прикручена на малое освещение. До свидания! Тихо произнес Максим, выходя в сени. Провожать его вышли Егор с Колькой. Ну, все, давай! До завтра! И Егор зашел в избу. Колька проводил его за ворота. Значит как потемнеет, двигай к нам. Обрез в мешке не неси. За пояс запихай сзади. Мало ли чего? Остановят вдруг, на зайца петли иду к своим в Баджей ставить, мол. В отпуске, другого времени не было. Есть кто в Баджее кого назвать можно? Есть, есть, – вспомнил он земляка с пацанами и Дарью. Котомка-то за плечами она всегда вызывает любопытство. До завтра! Максим быстро пошел, хрустя снегом, а Колька долго стоял и курил, размышляя: – Правильно ли они сделали с отцом, что согласились помогать ему в столь рискованном деле? А наверное по другому нельзя. Выстрадал человек, что решился на такое. И главное, – основным препятствием против Максима и его замыслов выступает – природа со своими снегами и морозами, своей таежной неизведанностью.