Кирилка теперча привязан боле будет к загону. Не будет томашиться, поглядать: – какож тамока сестре у Секлетеи. А та пущай, толстокожу, да умом тупа Федоску попытает в знахарки вывести. Веку не хватит! Хе-хе! Вот тебе, стара карга за насмешки, кады сватов засылал к ней. Приказала молыть; – горб пущай выправит, тады пойду за него. Скоко тады я в скит не заходил, год али боле? Обидно было, да стыдобно. Кажин знал тутока все, дела на виду у кажнова. Эх, жизня! Пролетела, а кады? Ужо к сотне лезет, времячко мое. А все энтот горб! И Аникей досадливо стукнул кулачищем по горбу, словно по броне. А можа он меня и сохраняет? Скоко бывало смертных случаев. И в колья брали мужики за блуд с их женами. Медведь ломал дважды. Одному он пасть разорвал, другому в глотку шапку затолкал, тот задохнулся. Когтями правда поранен был. Ничево, отошел. А рыси скоко разов рвали его? Ну, с рысью проще. Лишь бы ее ухватить. А там ее Аникей просто отшвыривал от себя. И кошка в недоумении уже просто убегала от него сама. А если даванет ее, – сразу дух вон. Страшной силы был горбун. Лошадь на сенокосе сломала ногу, меж валежин попала. Аникей на плечах принес ее в скит. И хучь бы хны! А так бы ее пришлось пристрелить. А в скит принес, лубки на ногу привязали, в стойле подвязали ее под брюхо. Повисела с месяц. Поили, кормили. И на тебе, как королева теперь разгуливает, жеребеночка принесла. Прибыток? Польза агромадная. А в шурфе забойщика – кандальника привалило каменьями? Мелкие разобрали, а один агромадный камень не могут сдвинуть с ног забойщика. Лежит, орет. Тесно, места мало, не сдвинуть, оставить так, мужик все равно умрет, тухнуть начнет, смердно будет, а дальше токо жила золотоносная пошла. Не, надо убирать мужика, не за ради спасения его, а для работы дале. Позвали Аникея, объяснили што к чему. Пролез горбун в щель. Поднатужился, сдвинул камень. Мужик, конечно умер, вытащили его наверх и похоронили – по христиански. Не, Аникеюшку силой бог не обидел! – судачили мужики. Отец Феофан всегда в моленном доме на богослужении, возносил здравицу за Аникея! Важный человек и очень нужный был он для скита. Ведь сколько мучились с охраной угодий скитских. И варнаки – разбойники нападали на скит. И жгли его не единожды. Волков на охрану пытались приручить, не получилось. Выли проклятые зимними ночами. Таинство скита обнаруживали. Чуть отпусти на волю без присмотра – сбежит. Собак держали – пустобрехов – тоже из-за них страдали. Лают обнаруживают скит. И вот двадцатилетний горбун Аникей, нечаянно набрел в тайге на логово рыси, которая чуть не изорвала его в клочья. Задушил ее горбун, сам того не ведая, что с этого времени начнется работа лесных кошек на человека. Слышал он по рассказам, что еще в древности охотники приручали рысей и использовали их вместо собак. Вытащив из логова двух полуслепых рысят, он вместе со шкурой матери принес их в скит. Высушив шкуру от крови, он расстелил ее в углу своей каморы и на этой шкуре выпоил и выкормил рысят. Они преданно ходили за ним по пятам. Зная примерное время рысиного приплода в тайге, он забирался далеко вглубь ее, находил их логова и забирал котят. Самки – матери преследовали его, но у него уже был опыт борьбы с ними. И он приходил в очередной раз со шкурами самок и их детенышей в мешке. Отец Феофан и все обитатели скита считали затею Аникея пустой. Но он соорудил им загон – клетку, поменьше чем сейчас и день и ночь находился с рысятами. И когда они подросли, он выходил с ними в тайгу как полководец, окруженный воинами. Скитские людишки в страхе прятались от них. Вот тогда-то и додумался он поселить рысей в разных местах далеко от скита, постепенно приучая их к новым местам. Скит по всему кругу оказался как в оцеплении рысей и пройти к нему можно было только в этих местах, где сделал логова – клетки Аникей для своих сторожей. Он неустанно ходил к ним, выпуская и вновь запирая их, приучая к новому месту обитания. Привыкли кошки и дали первый результат. Сбежавшая группа кандальников с царской каторги, с Забайкалья, продвигалась тайгой, уже сама не зная куда. Лишь бы жить, в любой глухомани. Но мирного житья не получилось. Оборванные и голодные, они грабили населения на своем пути, за что их преследовали власти, загоняя все дальше в глубь тайги. Наконец они оторвались от преследователей, но окончательно заблудились в тайге. Пропадали от голода и холода. Надвигалась зима. А в Саянах она приходит неожиданно. Бац! И в одну ночь вывалил снег. Обирая редкие сохранившиеся ягоды на кустах смородины у ручья, который еще весело бежал между снежными берегами, один бедолага пустился бегом к оставшимся в живых троим товарищам: – след лыжный, вон там! Качаясь по сторонам от слабости они пошли по следу. Они уже были готовы сдаться властям. Но людей нигде не было. И тут неожиданно как снег на голову, но только не снег, а рыси! И сразу две. Прыгнули с деревьев на загорбки, повалили и стали рвать когтями. Истошные крики раненых, фырканье – шипение рысей продолжалось недолго. Обе жертвы еще корчились в судоргах, с порванными шеями, а кошки, зеленея глазами, жадно лакали набегавшую кровь. Двое уцелевших бродяг упали от страха невдалеке, увидев человека, спокойно сидящего на валежине. Он был молод, но горбат с реденькой бороденкой. Помоги! – завопили бродяги. Стреляй! – увидели они за его спиной ружье. Горбун осклабился, показав редкие зубы и развел громадными ручищами. Ненадобно, ужо пропали людишки! Так жрут же людей звери! Три дни не кормлены кошки, ужо насытятся, уйдут. Другие придут за вас возьмутся. Помилуй, мил – человек! Спаси! Христос спасет, вознесенный в небеса! – запел стихиру, загнусавил горбун. И возликует благость на земле! – двуперстно закрестился он. Старообрядец, кержак! Пропали! А вы хто есть еретики поганые? Мы, мы – христиане! Осеняй себя крестами, коли христиане, а не бесы, с Сатаной сроднившиеся! Что ты, что ты милый! Во те крест, – троеперстно крестились бродяги. Никониане! – заключил горбун. Вороги наши смертные, из-за вас мы во пустынях обретаемся. Греха на душу не возьму, пулю на вас жалко. Оставлю кошкам. Те найдут, какож быть с вами. Не бросай нас, мил – человек, хлебца бы перед смертью дал? Давно ничего не ели. Хлебца? Энто можно. И из заплечной котомки он вынул им кусок хлеба. Те, разломив его пополам жадно жевали, захлебываясь, просили: – не губи нас, рабами твоими будем. В Зерентуе в рудниках работали, вишь цепи на руках до сих пор не сумели сбить. А золотишко могешь копать? Шурфы стало быть закладывать? Все могу. Горный инженер я. Да вот, каторга. Ученый стало быть? Да. Учился в Петербурге, против царя пошел. И вот каторга. Супротив царя, супостата? Ну, тады живы будете. Золотишко добывать будете? Будем, будем! Только корми нас в волю. За энтим дело не станется. Так Аникей привел двух кандальников и загнал их шурф, в котором никак не ладились дела по добыче золота. Не понимали бродяги ранее отловленные, рудного дела. Но закладывать новые шурфы годились, и пробивали ходы-лабиринты под горой, к которой прилепился своими постройками скит. Лес вокруг горы не вырубали, и вековые ели надежно скрывали убежище людей отколовшихся от мира и новой религии. Жили уединенно, надежно заперев все подходы к себе. Когда стали вырождаться, пришедшие на поселение истинные кержаки, задумались старейшины над дальнейшей судьбой своих единоверцев. Болезни, родственные браки, суровый климат, тяжелая жизнь, медленно но верно, выкашивала людей из их рядов. Дети рождались хилые, часто умирали, а то и вовсе не рождались в браках. Нужна была свежая кровь, извне, с другими родословными. Вдалеке от скита срубили избушку, и по ближайшим деревням пустили слух: – вот де был я хворый, обезножил совсем, годы пролеживал в немощи, а глянь! Пускался мужик плясать в присядку. Ишь, ты! Дивились хозяева, которые пустили на ночевку проходящих мужа и жену. А я, языком тупа была, деток родить не могла. А поди ж ты! Сходила на врачевание к отцу Феофану и бог дал и детишек, трое таперча у меня и языком ворочаю, сами видите как. А как попасть-то туды? Боязно, далече и мало ли че? Сомневались хозяева. Да вон хворая женка уж цельный год лежит, иссохла вся, куды полечить бы ее свозить, да и сына бы на путь умом направить. Здоров как жеребец, а умом как дитя. Кто с вашей деревни, еще хочет лечиться? – Заявляли ходоки. Дык и у суседей мужикнемой, хучь язык есть, а ни слова сказать не могет. Да и разные ишшо по дворам хворые. Ну, мы пока можем взять с собой токо тех, кто может сам дойти туды, а как возвернутся назад, вам путь покажут, повезете совсем хворых, деток малых пусть везут, вылечит отец Феофан. Неделями шли ходоки за здоровьем к отцу Феофану. Кои бы здоровы, а умом слабоваты, годились на работы в шурфах, в подземельях. На пашнях. Под страхом смерти, обращали в свою веру. Назад им хода не было. На вопросы односельчан, привезших очередного безнадежного больного, а игде ж сусед наш глухонемой Гришуха, прошлой осенью яво к вам приводили? А через недельку обрел дар речи и слух раб божий Григорей, и отправился восвояси. Тайга больша, идет где-нибудь, а можа зверь заломал. Спокойно отвечал и двуперстно крестился седой как лунь, но еще крепкий врачеватель. А энтого зачем вы привезли? К вечеру отойдет в мир иной, раб божий. Вишь, тяжко дыхаит? Водицы ба ему испить. А эвон подцепи чеплящечкой из ведерца. И после водицы сдобренной зельем, сваренным матушкой Секлетеихой, больной действительно тихо отходил на тот свет к вечеру. Под вопли родственников его увозили хоронить назад, домой. Видит, все видит Феофан, как сокол с высоты. Некоторых больных, которых можно было вылечить, он отправлял к себе в скит, убедив родителей, что только там он сможет быть жив, и долго будет жить. А потом когда-нибудь возвернется. Соглашались родители во имя жизни ребенка. А детишек малых иногда просто воровали, закармливали сладостями, обманывали, уводили к себе.