Так попали в скит и Деля с Кирсаном. Они громко плакали, когда обнаружили, как им показалось, что их мать мертва. Особенно визжала Деля. До этого все было хорошо, они долго шли до этой проклятой реки. Убежали из Шумихи еще лежал снег весной, а к реке пришли, уже осенью. Лились дожди, широкая мутная река шумно катила свои воды. Остановились под густой елью, чтобы спрятаться от дождя. Цаган пошла разведать, как пройти через реку. Впереди, километраж в двух был мост. Он охранялся, туда же из села тянулись телефонные провода. Вымокнув до нитки, она еле добрела до детей и свалилась в страшной горячке. Большая температура обессилела ее совсем. Она теряла сознание. Нас арестуют, прячьтесь от милиции, – бредила она. А потом затихла. Ребятишкам показалось что она не дышит. Сильно шумел ветер. Ребятишки тормошили мать, она не отзывалась. Сгустились сумерки. Среди шума реки ветра слышался детский плач. Захрустели ветки и к ним осторожно приблизились две фигуры – мужчины и женщины. Затаившись они долго стояли за кустом, слушали выкрики детей, пытаясь сообразить, что же произошло? Долго о чем-то шептались между собой, потом вперед шагнула женщина: – Детки, пошто душу слезьми рвете? Да, вот, тетя мама наша умерла! – рыдали ребятишки. Ай, яй-яй! Горе-то како. А кака хворь с мамой приключилась? Простыла она, несколько дней уж горячая была. А вы не хворые? Не-е, нас мама берегла-а-а! – зарыдала девочка. А пошто вы туто-ка? В лесу? Папу мы ищем, с войны он не вернулся! А куда вы путь свой ладили? Не знаем, мама нас вела! В Орешную, в Орешную! – вдруг выпалила девочка. Так и мы ж туды вот с мужем. Аристарх, подь сюды! Глянь горюшко како у деток? Мама иха померла. О, господи! Вылез из кустов мужик с короткой бородой. Че делать-то? Деткам в Орешную надоть и мы ж туды. Давай сведем их к нам, тады за покойницей приедем на телеге. Ну, знамо дело, також. Ты б Прасковея плат девчушке бы дала, вишь она дрожит вся? И я мальцу хучь полотенце на плечи накину. Не плачьте детки, на все воля божья. На-ка, по пряничку. Поди голодные? Два дня ничего не ели, стучал зубами пацан от холода. Ага, ага, кушайте. А вот чайку из бутылочки испейте. Також, також. Полегчат вам чичас. А энто маме вашей, давайте испробуем чаю влить, можа оживет? Нет, не надо ее трогать! Она мертвая, – запротестовала Деля. Ладно, ладно! Пойдемте детки, а то уж ночь на дворе и дожжик закончился. Мы с мамой будем, – вяло ответил Кирсан, а Деля уже уронила головку себе на грудь. Дети уснули. Ну, чево? – спросила баба. Понесем через мост. А охрана? Сунем десятку, скажем в больницу. Угорели мол, печку рано закрыли. А они инородцы? Как тады? Мол сестряные, у яе мужик инородец. А энта? Мужик чиркнул спичкой; – инородка, вишь дышит. Бог с ней, пущай спит. Накось, пущай из бутылочки глонет, дальше спать будет. Проснется – искать будет. Ищи – ветра по тайге. И сунув бутылочку в рот лежавшей женщине, они подождали пока она закашлявшись, проглотила жидкость и скоро мерно задышала. Уснула. Пошли с богом! И подняв обмякших от зелья ребятишек, они вышли из-под елки и направились к мосту. Дождь то усиливался, то переставал. Давай, приказал мужик бабе, и та заголосила, убыстряя ход: – Господи, да можешь ты быстрее итить? Пропадут наши детки! Стой! Кто идет вышел с винтовкой хромой мужик в дождевике с капюшоном. Горевший на столбе фонарь тускло освещал настил моста. Да куды стоять, детки угорели, в больницу быстрей надоть! И баба с ходу проскочила мимо охранника. Слышь, накось на чекушку, за ихо здоровье! Сунул мужик какую-то купюру опешившему охраннику. Дык, эта, сразу с моста вправо, тропинка будет, до больницы быстрее! – Кричал он вслед почти бегущим мужику и бабе с детьми на руках. А те пробежали мост, и нырнули в кромешную темноту, и полезли вверх на косогор, обросший кустарником. Поднявшись еще выше, зашли в чащобу ельника, где был сооружен шалаш. Фу, у! – отдувались они положив свои поклажи на ветки, которыми была устлана земля. Не впервой были здесь ночные пришельцы, не впервой. Чуток отдохнем, да и следы дождем упрячутся, и в путь. Обогнуть болото успеть до ночи поздней. К Фролу заходить будем? А ни к чему ему знать о нашей поклаже. Так ведаю, – что-то жевал мужик. Також. Скоко нас Аникей просит принести от них немого щенка. Скоко мы их перетаскали и все лают. А у Фрола немые – молчат. Аникей злится, а Фрол смеется: – На ваш греховный скит собаки лают, в моем – божьем – молчат. Ниче, Аникей рысями его задавит, пущай к нам подойдет. Скоко все про рудники вынюхивают, а вот фигу ему! Мы ж про яво скит у болота не вынюхивам? А мы и так знам все! Хохотнула баба. Ну, чево, детки до утра поспят? Можа и до обеда. Можа тады? Дотронулся до нее. Охолонись шлепнула она его по руке. Дорога дальняя, ноша тижолая. Силы нужны. Дома хучь чеплашкой хлебай. Иди, за поклажей. Мужик вышел из шалаша и скоро вернулся с котомкой. Суха, мыши не тронули. За три дни дойдем? Не, четыре клади. Дождливо. До утра нести их надобно. А тамока пеши пойдут. Ну, как будя. Все, с богом! Пошли. И взяв детей на руки они прошли немного лесом, а потом, когда кончилось село, спустились ниже, пересекли дорогу и свернули к болоту. Казалось к бескрайному, непроходимому. Как для кого. Для них оно было проходимо. Заночевали коротким сном уже обойдя болото, и ранним утром, в белесом тумане, по сильной росе, миновав заимку Фрола, углубилась в тайгу. Старый скит в Горелой балке, они также обошли стороной, опасаясь его, будто чумы. Варначье гнездо сотворил Фрол из скита, також пущай его людишки и разбойники обретаются тамока. А нам не с руки, – переговаривались мужик с бабой. Единоверцы – старообрядцы, крестившиеся двуперстно, забившиеся в глухомань Сибирской тайги, – скиты, казалось исповедовали одну, – истинно христианскую веру. Но это казалось, каждый скит жил своим укладом, обряды многие схожи были, да не совсем. Иконы и те были разного письма, святые писания толковались по разному. Настоятели скитов, и моленных изб, тоже были разные. Если у Фрола в моленной много было икон, даже древних, но в окладах более бедных. Хотя и Фрол бы мог нашлепать на каждую икону по килограмму злата – серебра. Нельзя! Власти контролируют. Скит как таковой исчез. Поселения кругом. Вот и лежат многие дорогие иконы и прочая утварь, в подземелье под сгоревшим скитом, а часть в болоте. А Феофану, чего ж ему? Добывает золотишко, клепает из него чего хошь. На оклады икон не скупится золотишко лить. Ступка, в коей ядра ореха кедрового толчет, чтоб легче жевалось и та золотая. Поговаривают и за границу золотишко отправляют. Да там Аникей один чего стоит? Рысями обложил скит на сто верст кругом. Может он от Сатаны? А не человек? И костры, костры. Может и скит в Горелой балке, подобно кострам Феофанова скита запылал? От ихних рук? Бродили такие мысли в голове Фрола. Часто бродили. Сомневаться стал он в братьях своих – единоверцах, разбросанных по таежным скитам. А сомнения всегда вели еще к большему расколу. И зависть. Селиверстовский скит, был недосягаемым для властей. Вроде есть он по слухам. А для властей его пока нет. А может наоборот? Потому он и остался уединенным, что с властями хорошая связь? Кто знает? И обидно было, что многие общие единоверные дела делались в одиночку. У Фрола тоже есть глаза и уши по всей тайге. И не осталось незамеченным то, что люди Феофана утащили как волки свою добычу; Украли двоих калмычат. Хотя проходили стороной мимо заимки и кита в Горелой балке. Как увещевали ребятишек, очнувшихся от сонного зелья, что им обязательно нужно идти туда, куда они направились, потому что их разыскивает милиция. Ребятишки плакали, но шли. И через четыре дня трудного пути, они наконец были доставлены на место, в скит Феофана. И где теперь живут уже три года, обучаясь редкому таежному ремеслу, – дрессировке рысей для борьбы с человеком.