А их мать, придя в сознание, после тяжелой простуды и дурманящего зелья, первым делом хватались детей. Их рядом не было. Она медленно оглядывалась вокруг, натужно соображая: – Где же она? И что с ней? Почему так раскалывается голова? И дети. Где дети? Она тихонько позвала их: – Деля, Кирсан! В ответ, только шум реки и порывы ветра с дождевыми каплями. Дождь, он тоже был и было темно. А сейчас светло, но видно скоро потемнеет. Значит это было вчера? И с этого времени она ничего не помнит? Цаган в ужасе вскочила и кинулась на берег полноводной реки. Они не могли утонуть! Нет! Нет! – в истерике закричала она, и опять метнулась к той громадной ели, под которой они все спасались от дождя. Туда надо, назад! Вдруг они вернуться, а ее нет. Деля! Кирсан! Детки мои! В ответ только шум реки. И тогда она опять побежала к реке, только уже ниже по течению. Боже, мой! Боже! Как я могла потерять сознание на столько времени? И вдруг она увидела в кустах двоих мужчин, отвязывающих лодку. Стойте, мужчины, стойте! Подбежала она к ним. Вы не видели детей – подростков десяти лет, мальчика и девочку, калмычат? Мужики переглянулись. Ну, ты даешь баба! Чего ж ты их у реки бросила? Чуть не утопли твои детки. Живые они? Где они? Закричала Цаган. Да ты не ори, дуреха! Живы они, на том берегу у наших. Милиция вас ищет или кого? Где милиция? – испуганно пригнулась она за куст. Да вот к мосту мы их послали, обманули. Боже мой, а как мне перебраться на ту сторону? Навзрыд плакала Цаган. Точно мои дети там, вы не обманываете? Вглядывалась Цаган в их небритые лица. Да, не сомневайся ты, геологи мы. Немножко грязные и небритые, – захохотал толстый мужик. А это мой начальник, кивнул он на высокого. А палатка наша вон затем бугром, там и твои ребятишки. Ой, извините, спасибо вам! Щас подождите минутку, должен человек наш подойти и мы поедем и тебя перевезем. А че милиции боишься? Да не хотела бы встречаться. Да и мы тоже! – захохотали мужики. Ну, че, наверное ехать надо, недождемся его. Пусть-ка по мосту обходит, раз вовремя не пришел. Садись девка, а то потемнеет скоро, плохо будет переправляться. Цаган села в нос лодки. Толстяк сел за весла в середину, а высокий оттолкнул лодку и ловко запрыгнул в нее сзади, сел рулить. На согрейся, а то дрожишь вся! – протянул ей фляжку толстяк. Что это? Спросила Цаган, принимая ее и чувствуя, что она еще теплая. Твоих ребятишек поили чаем, и кормили, а это тебе осталось. Ой, спасибо! – забулькала она. Это что чай с водкой? – засомневалась она. Нет, там раньше была водка, а сейчас чай. Ну, запах немного остался. Ой, хорошо-то как, пло прямо внутри разливается! Деля, Кирсан! – забормотала она и уронила голову на грудь, засыпая. Погоди, еще лучше будет! Хохотал толстяк. А в сознании Цаган всплыл какой-то старинный говор мужчины и женщины, в то время когда она также как и сейчас проваливалась в ватную темноту: – Испить бы дать чайку для сугрева, також, також. Полегчат чичас… И близкий хохот мужика: – Погоди, еще лучше будет! И Цаган окончательно провалилась в беспамятство. Ну, че Кабан, тот раз ты первый был, теперь я! Да, ты хоть из лодки ее вытащи, а то унесет вас и десятым не удастся, – Хохотнул толстый, причаливая лодку к берегу. Длинный, а это был он, шустро выскочил и затянул веревкой нос лодки на берег. Ну, красуля, пошли со мной! И ловко приподняв женщину на руки, шагнул с безвольным телом в кусты. Толстяк возился с узлом на дне лодки, что-то перебирая в нем. Потом сопя сошел на берег, что-то рассовывая по карманам. Ну, че ты там на всю ночь устроился? – кинул он в темноту. Успеешь, и тебе хватит, тяжело дыша вышел из-за кустов Длинный. Жива она хоть? Дышит. Где она там? Найдешь! И Кабан полез в кусты. Через некоторое время мужики сидели на берегу, курили, слушали шум воды, разговаривали: – Че делать-то с ней будем? Топить не за что, бросать жалко. А она баба ничего. Неужели детей потеряла? А тут еще мы, когда проснется. Ага, пожалей, к мусорам посоветуй пусть обратится! Тоже не хочет с ними встречаться, ты же слышал. Ага. Значит, одного поля ягоды. Пусть не ломается. Это сейчас – она кукла безвольная, а погоди проснется, кошкой зашипит. Коготки обрежем. Ну и че ты присоветуешь? А то! Пока выловим бабу какую надо, эта пусть послужит, с виду она ничего. Одежонка, правда рваная, а так она – баба ничего. Ну, тряпья, там у нас валом, за полгода – год, думаю, все по местам осталось. Так будем тащить? А че делать? Потащим, пока спит. Как раз сонную только и тащить. Там во фляге осталось? Есть еще. В случае чего еще подпоим. Ну, че? До Горелой балки часа три ходу, ну с ней может и четыре. Слышь, а с лодкой че? А она тебе мешает? Да пусть стоит. Вещи в ней надо было выбросить. Да и рыбака надо было в воду сунуть, утонул, мол, да и все. Дык баба помешала. А вдруг оживет? Да нет. Дрын-то увесистый был и башка не каменная. Пусть падла, знает; – по хорошему просили: – Перевези – заплатим! Ты бы заплатил? А че? Удавишься! Кабан захехекал. Ладно. Идти надо. Слышь, давай бабу в лодку и лодку отпустим. Че будет, то и будет. Греха на душе не будет. Ишь, ты о грехах заговорил! Давай, потащим, баба спелая, хоть и калмычка. А вдруг она видела про рыбака? Видела? Ну и хер с ней. На цепь посадим, а болото рядом, если че. Бульк и нету! Давай, развязывай веревку, ты завязывал! Длинный повозился у куста, развязал веревку и раздумывая произнес; – а может все-таки и ее в лодку? На нарах одному не надоело лежать? А так – полный марафет, и под боком – баба! Ну, пошла! И толстяк, отпихнул лодку от берега. Течение реки развернула ее, боком, она чуть помедлила, а потом стала раскачиваться сильнее и быстро поплыла вниз. Перевернет ее, утонет, – наблюдал Длинный вытянув шею. Значит, концы в воду. – добавил толстяк, и хохотнул: – Слышь, ты был первым, значит и бабу ташить первым. Да это ничтяк! Только представлю, как завтра это будет: – слезы, крики, мольбы. А у тебя ангельская душа, непорочная! – закривлялся Кабан. Ну, ты, сука! Забыл кто тебя от вышки спас? И Длинный своей рукой – жердиной схватил его за горло и стал толкать к реке. Ты че, ты че? – захрипел тот и брякнулся наземь. Падла, руки об тебя марать не хочется! Плескал водой себе в лицо Длинный. Успокоившись, он с издевкой сказал: – Я был первый, а понесешь ее ты, урод толстожепый. Хорошо, братан, хорошо! – елозил толстяк по земле, дальше отодвигаясь от берега, и нырнул в кусты. Вскоре он вышел с поклажей на плечах и угодливо засипел: – весу-то в ней как у комара! Вот и понесешь ее! Раз легкая. Морду ей береги, а то ветками обдерет! Хорошо, хорошо, братан! Потряхивал на плечах он безвольное тело женщины, и продираясь между кустов, они пошли в обход моста.