Все это Максим знал из учебников. Да вот кто думал, что теперь он будет постигать волчью жизнь на практике? И костенея от страха бороться за свою жизнь, поддерживать спасительный огонь в кострах, который как оказалось, некоторые особи волчьей породы не особо празднуют. Ко всему привыкает человек и наверное также привыкают и различные твари. Дойдет до того, что они скоро запросто подойдут к кострам просто погреться? Что тогда? Если костры станут для них привычными? Эти рассуждения ошарашили Максима и он поглядывая на могучую ель понес к ней свою котомку и устроил ее высоко на ветвях, куда уж точно не допрыгнут эти мерзкие твари. А лазить по деревьям они не умеют. Максим это точно знал. А уж если который и окажется чемпионом по прыжкам в высоту, тот палкой – толкачом получит в лоб. И он устроил наверху лыжи и палку. Попробовал и сам быстро влезть на ель, в случае осады. А сколько можно сидеть на дереве? Ведь это тоже непросто. И холод, и сон сморит человека, можно свалиться. А костры катастрофически догорали, а он выбрал уже все сухие ветки в округе, на расстоянии двадцати метров, держа в одной руке горящую палку, в другой – обрез. Да и без лыж трудно ходить по глубокому снегу. А лыжи пусть лучше на елке сохраняются. Может действительно придется и самому куковать на дереве. Явно светлело. Где-то вдали был слышен одиночный вой волка, и изредка слышались повизгивания и рычание, очевидно не совсем злобивые. О, хархен! (О, Боже!) принеси мне Просветление! Молился Максим. Принеси скорейший рассвет! Вглядывался он в медленно светлеющее небо, не забывая подкладывать в костер даже мельчайшие сухие веточки. Ель зажженная им на краю леса, стояла черным скелетом и кое-где еще дымила, но в общем погасла. Дерево-то сырое и ему нужна постоянная подпитка огня извне, тогда оно будет гореть. Но хорошо, что и так, хоть какой-то огонь продержался всю ночь, отпугивая тварей. Странно было видеть среди густых темно-зеленых соседок, голую без хвои почернелую елку. Станет светло, как выходить из чащобы, чтобы обогнуть болото и зайти в лес в нужном месте, чтобы приблизиться к цели гор, где высокая и низкая гора рядом? Говорил Егор, что если не получится пройти долину прямо, в которой было болото, обходи его и потом возвращайся на свое направление, оглянись на седловину Черного хребта. Она будет видна с дальнего расстояния. Как раз напротив седловины и лезть по косогору к той цепи, к высокой и малой горе. А почему отсюда не видно седловину Черного хребта? А потому-что, еще темновато, мешают кроны деревьев, да и нужно пройти наверно с десяток километров туда, куда ушли волки. Тоесть уйти, туда же в их сторону, чтобы оказаться на противоположной стороне долины, где вчера он вышел из тайги на нее (Будь она проклята!). А волки? Пропустятли они его? Уйдут дальше по его направлению, или залягут в нетопких местах на болоте? Наверное есть же такие гряды еще среди чахлого мелколесья, где можно безопасно залечь на день, отоспаться. А вдруг они не уйдут и будут кружить на его пути? Тогда что? Бывают же медведи – шатуны, которые вопреки зимней спячке поднимаются из берлоги в лютые морозы. И тогда нет страшнее зверя, нарушевшего размеренный цикл природы. Так и тут все может быть. Не уйдут на дневную спячку и все! Что тогда? Что! Костры жечь, находить новый бурелом! Пришел сам собою ответ. Максим сохранил несколько хороших сухих палок и держал их концы в костре, чтобы иметь на всякий случай их на манер факелов. Он залез опять на ель, достал лыжи и толкач. Котомка осталась висеть на дереве. Слез и одев лыжи, взял в одну руку толкач, в другую толстую горящую палку и спустился к погасшей ели. Стало уже совсем светло. Внимательно оглядываясь по сторонам он осторожно вышел из полосы леса на открытое пространство, откуда в двадцати метрах начиналось болото с редким мелколесьем. Весь ближайший снег во все стороны был истоптан волчьими лапами. Чернела подернутая пупырчатым тонким ледком канава, которую протаранил погибший сохатый – лось. Вытащив обрез заряженный картечью, он взял толкач подмышку, палку – факел в другую руку и заширкал лыжами по хрустевшему подмерзшему за ночь снегу, истоптанному волчьей стаей, пошел вперед. Туда к бугру, из-за которого не проглядывалась местность дальше. А ему нужно было именно туда, куда ушли волки. В некоторых местах, мелкими бисеринками кровянел снег, кое-где в снегу были развороченные огромные ямы, кое-где до земли. Валялись клочья шерсти, грязнела масса снега, с красно-желтыми оттенками, вперемешку с испражнениями. В таких местах шли серьезные баталии. Где жесткие схватки определяли – кому жить, а кому умереть. Из-за горизонта показалось солнце. Максим радостно вздохнул. День обещал быть не только солнечным, но и теплым. Был первый день весны 1953 года. Было тихо, никакого дуновения ветра. Факел у Максима почти погас и он размахивал им, призывая к возраждению огня. Шел только дым, огня не было. Наконец Максим взобрался на бугор, внимательно оглядывая всю округу. Многочисленные отпечатки лап волчьей стаи уходили вперед и терялись вдали. Должны же они свернуть куда-то в сторону? Больше вглядывался он в правую болотистую сторону долины. Он страстно желал, чтобы волки ушли именно туда. И, о, радость! Среди редкого мелколесья он увидел движущуюся цепочку из темных пятен, среди снежного покрова. Они были далеко, точно букащки, то появлялись, то исчезали среди неровностей. Это они! – радостно задрожал он и чуть не закричал. И к еще большей радости в том же направлении, примерно в километре от себя, он увидел одинокого ковыляющего волка, который припадал на передние лапы, но упорно шел за стаей. Очевидно он сумел отстоять себя в последней предрассветной грызне, но силы оставляли его, это было видно, а возможно был он и старый. Кто его знает? И ковылял он на свою последнюю дневную спячку. Потому что израненный или больной старый волк во время свадебных веселий может быть только пищей для своих собратьев, выполняющих закон природы. Выжить должен только сильнейший! Солнце засветило еще ярче и Максим пошарив глазами по обе стороны цепей гор, явственно увидел седловину Черного хребта, откуда он спустился вчера. А напротив должна быть та самая гора выше и поменьше. Но это напротив – было через болотистую долину, на краю которой он стоял, хотя и на бугре, и далеко – далеко вперед и влево. Куда ему предстоит идти сегодня, при условии, если не помешают волки. Пока не должны, а там увидим. Он быстро повернул назад за котомкой. Съезжать с бугра было легко и быстро, тем более была уверенность, что волков поблизости нет. Подъехав к затухающим кострам, он быстро влез на дерево, снял котомкуи озадачился. Поесть бы надо! Вечером не ел и перед длительной дорогой, сил бы набраться надо. Нет! Как можно быстрее надо уходить с этой долины. Перехвачу немного в пути, все лишний километр пройду! И развязав котомку, отрезал ломоть мерзлого хлеба и кусочек сала, быстро сунул все в карман, одел масх-халат, который уже подзагрязнился. Одел котомку, проверил наличие топора, ножа, обреза и встав на лыжи оглядел свое ночное пристанище, сохранившее ему жизнь. Поклонился, и катанулся к обгорелой ели. Проезжая мимо, чуть притормозил и легонько постукал толкачем по ее обгорелому стволу. Прости, меня, но ты крепко выручила! И заспешил, заширкал лыжами, на ходу жуя хлеб с салом. Прав Егор. Что можно было быстрей приготовить из еды в тайге? Конечно – хлеб и сало! Быстро, вкусно и сытно. Теперь Максим быстро взобрался на бугор и долго катился по обратную сторону его. Туда, в том направлении, куда ушли волки. Он внимательно оглядывал и лестную часть косогора, прикидывая, где можно остановиться и развести костры в случае опастности. Ага, вон там бурелом, вон там сухостоина стоит, целиком можно зажечь, пылать будет как факел. И запоминал места, в которых можно было найти спасение. Скоро он дошел до того места, где стая дружно свернула вправо. В стороне от общих следов тянулся одинокий с капельками крови на снегу. Все-таки подраненный, а не старый отшельник. Ну, он не долгий жилец. И мне особо не опасный, если даже задумает пойти за мной, – укрепился в своей силе Максим. Общий волчий след уходил по небольшой чуть приподнятой над болотом такой же гряде, по которой переходил болото и Максим. Может она идет через всю долину поперек? Может, быть. Волки наверняка знают, потому что свернули именно сюда, а не раньше и не дальше. Максим задумчиво постоял еще несколько секунд оглядывая местность и цепи гор и облегченно вздохнув, ступил на бескрайнюю чистую полосу снега, лежащую на его пути. Ни одного следа. Истошно кричали сойки, увидев человека вторгшегося на их территорию. Интересно, почему нет дальше ни одного волчьего следа? Может быть это нейтральная зона на километр – другой, а там дальше хозяйничает другая стая? Может такое быть? Все, может. И Максим машинально дотронулся до груди, где за пазухой лежал обрез. Да и топорик, в случае чего – грозное оружие. Главное не паниковать. Трезво оценить обстановку. От быстрой ходьбы и яркого солнца стало жарко. Он расстегнул ворот гимнастерки и стал подумывать: – а не снять ли фуфайку или брезентуху под халатом? И тут же вспомнил совет Егора: – куфайку и брезентуху с себя не снимай, пока пойдешь тайгой. Мало ли чево? Зверь ли зачнет ломать, не так просто будет закогтить тебя, али шибанешься об че падая, все мягче будет. Ниче, выдюжу! Расстегнул он еще одну пуговицу у фуфайки и у халата, сдвинул шапку на затылок. Время подходило к обеду и Максим все чаще подумывал не остановиться ли на обед? Нет пойду, пока силы есть! Лучше пораньше стану на ночлег. Пожевав из горсти размягченного солнцем снега он двинул вперед. Часа через два он оказался напротив седловины Горного Хребта и стал выискивать, где свернуть налево, чтобы направиться к высокой горе, которая даже после пройденного такого расстояния была на большом расстоянии. Впереди показалась разлога извилисто уходящая в том направлении. Вот там наверное и начну подъем, к той далекой горе по разлоге. Тем более, в разлоге мало леса, больше какие-то кусты, легче будет идти. И задрав голову, Максим в хорошем расположении духа устремился вперед, разглядывая лесистую далекую гору. Ниче, до Черного хребта дошел? Дошел. Спустился и даже преодолел такую опасную долину? Преодолел. Преодолеем и тебя голубушка! – Весело разглядывал он горную цепь, с большой и рядом малой горою. Лыжи заширкали о какие-то комья снега, Максим запнулся и глянул под ноги. И чуть не помутилось сознание. Он ступал на снег, истоптанный волчьми лапами. По их сторонам бугрились комья снега, и были рыхлые глубокие канавы. Лося ногами! – пришла ему в голову мысль. А в полкилометре, чуть в низине, за разлогой краснела на снегу громадная туша сохатого, над которой трудились волчья стая, растаскивая кишки и куски мяса по сторонам. Они были заняты великим делом – насыщенная и не обращали ни на кого никакого внимания, изредка рыча друг на друга. Истошно, невдалеке трещали сойки и высоко в чистом небе медленно кружился орлан. Надо же, учуял поживу! Только подпустят ли на этот пир его волки? Максим застыл на месте и оглянулся назад. Сзади было чисто. И часто оглядываясь он покатил назад, останавившись когда уже не стало видно этой страшной картины. Быстро полез в чащобу леса выискивая место, пригодное для костров. Нашел целый завал из поваленных друг на друга двух елей и еще разный бурелом. Целая поляна. Быстро снял котомку лыжи и подняв все это повыше на громадные сучья ели, посидел, успокоился. Обдираясь одеждой о густые колючие ветки дерева полез выше, и наконец в просвете увидел место волчьего пиршества, над оплошавшим сохатым. Может быть эта была напарница того горбоносого исполина, которого он застрелил в трясине болота? Может быть. А как же их разбили, разделили волчьи стаи между собой, оставив нетронутую многокилометровую полосу снега чистой? Как-то. Значит есть, по болотному мелколесью, проходимые пути, известные только зверям. Так, а чего сидеть здесь и ждать, когда волки придут ко мне сюда, проголодавшись и начнут меня осаждать? Запомню я это место, мало ли чего? И в обход по лесу подойду к разлоге и пойду рядом с ней пока опасно. А потом часа через три найду хорошее пристанище на ночлег с буреломом для костров. Да и зачем им сытым, будет нужно преследовать меня? Это с ночи они очевидно гоняли сохатого, а утром загубили. Десятка полтора все-таки тварей. Может лосиха стельная была, да молодая, неопытная. Окружили, загрызли. Жалел Максим погибшее животное. Не столько ее жалел Максим, сколько приплод, не увидевший свет. А что это была лосиха, он побиться об заклад. Горбоносого ее друга, он застрелил вчера. А до отела они ходят парами. Вот она жизнь! Чуть проморгал – крышка! – стаскивал он котомку и лыжи вниз. Так, вперед! – заметил он направление на разлогу по солнцу. Пусть даже в разлогу насытившиеся волки пойдут на спячку до темна, все равно они высоко не пойдут. А скорее всего будут отдыхать где-то недалеко от недоеденной туши. Охранять ее будут. На разлогу он вышел далеко от ее начала. Волчьего пиршества не было видно. Никаких следов тоже не было. Надо перейти разлогу сейчас пока ее склоны пологие. А то неизвестно какие они будут дальше. Могут обрывистые или вообще она упрется в скалу. Максим быстро переехал разлогу и пошел рядом с ней уже уверенным, это сторона рано или поздно приведет его к высокой горе. Идти было трудно, по косогору постепенно забираясь вверх. Хотелось есть, но он терпел. Еще хотя бы с часок пройти и тогда можно останавливаться на ночлег. Он постоянно оглядывался, сверяя свой путь по солнцу и с седловиной Черного хребта. Далеко ли он ушел от волков? Так и подмывало залезть на дерево и определить расстояние до них. Но он понимал, что через такой массив деревьев который он прошел, он просто не увидит того места, где пируют волки. А может уже и ушли? В любом случае он ничего не узнает, а лучше пройдет лишний километр. Найдет место для ночлега, и уже тогда можно удовлетворить свое любопытство. Так и решил. Лес тут был разный: – сосна, елка, даже попадались кедры. Примерно через час он наткнулся на сломанную пополам толстенную сосну. На ее переломе зависла также большущая сухостойная ель, вывороченная с корнем, дальше лежало еще какое-то дерево. Дров завались, только не ленись! – оглядывался по сторонам Максим, устраивая котомку под елкой поодаль от сломанной сосны. Зажгешь их, рухнут чего доброго на тебя, да жарища от такого громадного костра будет – не усидишь близко. Да тут будет норамально, – отмерил он глазом расстояние до сосны и принялся откидывать снег от места для небольшого костра, который надо развести для устройства постели. Остальные развести ближе к ночи. Он учел на этот раз уклон косогора, чтобы не быть там, куда будет стекать вода от растаившего снега. Костры будут ниже, постель его будет выше их. Единственный костер будет гореть за его постелью поодаль, в стороне, не намочит его. Максим подвесил на костер котелок для чая и принялся разводить костры вокруг себя. Подложил сушняка и к сосне, но зажигать пока не стал. Перед сном зажгу, – решил он. Темнота за делами навалилась внезапно, и пока он ужинал, потемнело совсем. Хоть глаз коли. Хорошо, что когда было светло успел заготовить и дров на костры и нарубить веток для постели и шалаша. Поднялся ветер. Лес шумел так, что казалось вот-вот рухнет какое – нибудь дерево. Пламя костров и их дым носило по разным сторонам. На душе было беспокойно. Шум от деревьев был такой, что становилось страшно. Максим отгреб костер с нагретой земли и застелив ее ветками, так и сидел зажав в руках обрез и топорик. Подойди сейчас волк – не увидишь и не услышишь. И тут же вспомнились слова Егора: – ежели будет пурга али како ненастье, не опасайся зверя. Он умнее нас. В непогодь зверь в укрытие хоронится и ты его палкой оттуда не выгонишь. Достроив маленький шалашик над постелью он пошел к сосне и взяв горящую палку, сунул ее в кучу сушняка и хвороста под сосной. Подождал пока разгорится новый костер и вернулся на постель. Костер перед ним горел хорошо, а вот валежина, на которой он развел костер была сыровата. Ничего ночь большая, сгорит. Ночью бы проснуться надо и подложить в костры, дров, поправить их, тогда до утра будут гореть, – дал он себе задание. Костер под сосной разгорелся хорошо и уже высоко лизал пламенем сломанный ствол и зависшую на нем ель-сухостоину. Бушующий ветер над тайгой рвал пламя костров на части, сыпал искрами. Будь это летом, опастность пожара была бы неминуема, но в такие снега, дал бы бог, чтобы хоть костры горели. И все-таки, Максим угнетал страх. Спрятаться было негде, он был на виду. От зверя горевшие костры защищали, от человека он был совершенно беззащитен. Из темноты он виден как на ладони. Ладно, бог не выдаст – свинья не съест, – почему-то вспомнилось ему. Морил сон. Сил терпеть уже не было. Залез в шалашик и не заметил как уснул, едва растянувшись на ветках. Казалось и не спал, но вдруг проснулся от сильного грохота. Испуганно вскочил и выхватив обрез метнулся к костру, подпихивая ногами прогоревшие остатки сучьев. А у сломанной сосны творилось невообразимое. Там бушевал настоящий огненно-паровой вулкан. Пламя добралось до зависшей елки на сломе сосны и загоревшись, сухостоина быстро перегорела и под тяжестью основного ствола тяжело рухнула в снег. Ярко горевшее дерево соприкоснувшись со снегом начало шипеть, и парить огромным облаком. Обваливаясь и макушечная часть сломанной сосны – вершина, которая ранее упиралась в землю. И среди шипения гаснувших головешек от снега, который тут же превращался в пар, величественно стояла горевшая основная часть сосны. Этакая свеча, высотой пять – шесть метров, объятая пламенем, в клубах крутящегося ветром пара. Изумительная картина! Ошеломленный грохотом упавших деревьев, Максим стоял и любовался этим зрелищем, напрочь забыв, где он и почему он стоит так опасно у костра, который лижет ему уже валенки. Тьфу, ты! Так и чокнуться можно! Отскочил он от костра и принялся подправлять костер за спиной за постелью. Удивляясь как это порывами ветра, не закинуло искры на его шалаш. Может и закидывало, да ветки сырые сразу не загорятся. А вообще – то ветер с горы, все уносится вниз. Ага, с горы значит Высокой? Это и есть выходит – начало Саян. Не гостепреимно меня встречает владыко Саянских гор. Максим вглядывался в небо, звезд не было видно. Небо лохматилось тучами. Время угадать не удалось. Точно, еще середина ночи. Чувствовал он это и по неотдохнувшему телу. А силы завтра нужны свежие. Подъем затяжной по склону горы, поросшей лесом. Это трудно. Максим прилег, глядя на громадной факел горящей сосны. Сна не было, хотя нужно было спать. В голову лезли разные мысли, но на передний план всплывала одна: – Дети мои там, за горой. Какие они? В воображении рисовались детские фигуры, но лиц он представить не мог. По 13 лет им. Такие как Басанг, Хара, Мазан. Как разговаривают? Молятся? А как? И Максим долго смотрел на свою правую руку поднятую к лицу. На вытянутые два пальца указательный и средний. Его бросило в жар. Он вскочил, присел на корточки, соединил ладони у лба и стал горячо молиться: Мало знал молитв великий грешник – Мукубен. Ой как мало! И вот когда его душа и сознание страстно желали общения с Богом, он растерялся. Не знал как читать молитвы. А ведь столько лет жил рядом с Цереном, который каждый день читал молитвы. А я дурак! Напыщенно думал, – что грамотный, веру предков своих знаю, соблюдаю. Во-во! Соблюдаю! Подражаю! Но не знаю! Горе-то какое! В отчаянии воскликнул он. – И уткнулся лицом в колени, плечи его тряслись в рыданиях. И вдруг, из темноты, из далекого тумана, он увидел спокойный образ матери и себя стоящего на коленях, уткнувшегося ей в подол. Он был уже первокурсником, приехал на каникулы. Был праздник. Участвовал в скачках его друг – Бембя – лучший наездник их улуса. Уже в конце заезда, лошадь опрокинулась и ударила копытом его в висок. Бембя умер не приходя в сознание. Мукубен от горя чуть не сошел с ума. И утешая его, мать ласково сказала ему: Помолись сынок, легче станет! Не знаю, мама я молитв! – неутешно рыдал сын. А ты от чистого сердца поведай Просветленному Будде, о своих страданиях и озарение придет к тебе. И многострадальный друг твой, уйдет в лучшую жизнь. Своими, простыми словами, помолись. Найди в себе силы для достижения кармы собственного Просветления. Неграмотная была мать, но мудрая. Говорят, умерла где-то по дороге в Сибирь. А кто-то сказал, что еще дома умерла при погрузке в вагоны. А Цаган, что писала Цаган? Что-то все перепуталось в голове. Господи! В каком бы образе ты не был: – Будда, Христос, или в другом названии! Помоги мне! Больших страданий и испытаний мне уже не перенести! Помоги увидеть мне моих детей! Пусть не будет тяжким грехом, если для спасения детей моих мне придется произносить молитвы чужой веры и осенять себя крестом. Максим двуперстно перекрестился и зажмурившись сжался. Ожидая гнева Божьего. Шумел также ветер, сыпал искрами от горящей сосны. Глянул на небо. Темное небо также лохматилось тучами. Не разверзлось! Опустошенный, чувствуя себя ничтожеством, он встал, протер лицо снегом и долго безучастно смотрел на высокий факел горевшей сосны. Скоро рухнет и она, – подумал он и лег на свою хвойную постель. Уснул мгновенно. Проснулся когда уже было светло. Ветер стих, но небо не прояснилось. Все костры догорели, кроме того, что горел факелом. Да и тот стал неузнаваемым. Торчащий обломок сосны сгорел, очевидно время от времени обваливаясь крупными головешками на снег. Остался краснеющий жаром пень. Вот и все, что осталось от той буреломной картины. Да осталась половина сухостойной ели с вывороченным корнем. Вот и хорошо, сейчас чай как раз приготовим! – И Максим поставил на раскаленный пень котелок набитый снегом. Снег таял быстро, Максим тут же добавлял нового. Скоро кипяток был готов. Максим заварил чай. Кашу варить или похлебку, было просто некогда. Быстро поел, попил чаю, остальной вылил в свою помятую фляжку в дорогу. Колькину фляжку с водкой пока не трогал. Берег. Быстро собрался, огляделся, постоял немного и пошел по косогору, постепенно поднимаясь вверх. Идти было намного труднее, чем там, внизу. Снег здесь был намного рыхлее, лыжи проваливались глубже. Кругом стояла вековая тайга, во многих местах непролазная, буреломная. И все время в гору, вверх. Ориентир – Черный хребет с его седловиной просматривался хорошо. Ни на какие деревья лазить для ориентира не надо было. Единственно, что беспокоило – это как бы не пройти дальше чем нужно по склону горы, чтобы попасть точно между Высокой и Малой горой. Солнце выглянуло в разрывах между туч пару раз и наглухо исчезло. Судя по солнцу, была уже середина дня. При пасмурной погоде можно не угадать наступление сумерек. Темнота может накрыть неожиданно. Так же неожиданно вдруг стал просматриваться просвет между деревьями. И вот тебе раз! Максим вышел из полутемного леса на громадное безлесное пространство, слепящее глаза снежной белизной. Вот это да! Ужаснулся Максим и стал растерянно оглядываться. Да все правильно! Вот напротив синеет седловина Черного хребта. Как раз напротив! И подняв голову он зашарил глазами по громадной снежной пустоте, понизу окаймленной лесом и новорачия голову влево задохнулся. О, хархен! (О, Боже!). Так это же та самая Высокая гора! Там где кончалась сплошная снежная полоса, просматривались заснеженные скалистые выступы, разных оттенков. А вершины горы просто не было видно из-за недостатка обзора с того места, где он стоял. Да и низкие тучи как раз накрывали собой верх горы. Вот это да! Высота какая! А как ее преодолеть? А зачем? – тут же запротестовал внутренний голос. Нужно идти вокруг горы, до ее соединения с Малой и пройти между ними на ту сторону, за горную цепь. А там вниз, влево и держа Высокую гору все время за спиной, пошел вперед. И через пару суток и Лысая гора. А у ее подножия или рядом где-то – скит. Наизусть прогонял в мозгах Максим дальнейший путь. Там ладно, а тут – то как? Снежное безлесное покрывало, уходило вдаль, насколько хватал глаз. А сумею ли я его пройти до сумерек? А если нет? Где останавливаться на ночлег? Широкая полоса леса, опаясывавшая гору с низу, от самой долины и до этого места, потянется ли она до того места, где застанут меня сумерки? Неизвестно. Вот в том-то и дело. Придется идти по открытому пространству рядом с границей леса. Если что, катануться чуть ниже, найти что-то буреломное для костра? И поглядывая на величественное творение природы, спрятанное под темными тучами, он катанулся по снежному полю, к которому извилисто примыкала громадная площадь тайги, простиравшаяся от самой болотистой долины. Снег на открытом пространстве был жесткий, лыжи не проваливались. Очевидно, солнечные дни, на открытом пространстве, мягчили снег, а ночь чуток примораживала его. Как-никак, весна вступала в свои права.