— Почему там, в зале, ты улыбнулся моему сыну?
Так это был принц? Действительно, походил обликом на отца, и сердце сохранил доброе. Повезло драконам заполучить достойного наследника. Я ответил:
— Он мне сочувствовал.
— Это такая редкость?
— Конечно.
Требовалось объяснять древнему ящеру очевидные вещи? Мир бы не рухнул от таких пустяков. Надеюсь, у принца не будет неприятностей из-за того, что посмел жалеть чужого невольника.
Король поднялся, и я тотчас последовал его примеру. Как и ожидал он оказался заметно выше ростом. Я ощутил себя мальчишкой рядом с ним. Шкатулку он всё ещё вертел в пальцах, словно желая напомнить мне о неотвратимости зловещей судьбы, а потом, откинув крышку и достал ошейник. Когда тяжёлая цепь вновь коснулась горла, и щёлкнул замочек, я не сумел сдержать нервической дрожи, не знаю, как на ногах устоял. Отчаянно собирал себя в кучу, и растекался как песок — вот ведь беда.
Горячие ладони легли мне на плечи.
— Что обещал сделать с тобой Аелия, вернись ты без ярма?
Я ответил. Король молчал, и я рискнул поднять голову, чтобы заглянуть ему в лицо. В янтарных глазах вновь плескались алые искры. В чем я опять провинился, чем вызвал приступ злости? Бояться не осталось сил, я лишь молча ждал приговора. Ладони лежали ровно, не пытались свернуть мне шею, и тогда я понял, давно следовало сообразить, что гнев дракона обращён совсем не на меня.
— Ступай, мальчик.
Я отодвинулся на шаг, поклонился, а потом вышел, с первого раза найдя дверь.
Едва кусок первоклассного, судя по запаху, дерева отделил меня от монарха и необходимости твёрдо держаться на ногах, как колени подогнулись, и я позорно рухнул бы на пол, ну или, по меньшей мере, тихо припал к ближайшей стене и аккуратно по ней сполз, не поддержи меня уверенная рука. Как-то сложно пошла волнами жизнь, если изрядно битый ею вампир едва не свалился в обморок после мирной беседы без видимого пристрастия.
— Эй, парень, да что с тобой?
Я заглянул в травяно-зелёные глаза, и голова закружилась ещё сильнее, ладони невольно сошлись на тонкой талии.
— Вампир, ты сознание теряешь или подкатываешь исподволь? — поинтересовалась драконица.
Я возблагодарил небеса за то, что она не рассердилась. От оплеухи летел бы я, наверное, вдоль коридора и на своих двоих не удержался, причём не только потому, что драконы народ крепкий, но в силу собственной слабости, которой не находил прощения.
— Мне нельзя подкатывать, — сказал я честно.
— Почему? Поверь, я тебя тщательно рассмотрела. Одних очей, синих как небо в разгар летнего дня, хватило бы для сведения с ума всех девушек в округе, так ещё и сложён ты отменно.
Приятная откровенность ошеломила, а близость горячего женского тела наполнила жаром собственное и осталось лишь одно желание: молчать, и позволить губам и ладоням поведать Дани всю силу и глубину моего одиночества, но утаить правду я не мог, недоговорённость считая гаже откровенной лжи.
— Аелия запретил, — объяснил я.
— Твой дракон? Ну раз такое дело идём накормлю, а то неладно гостю голодному быть.
— Кому? — переспросил я.
Ноги, только начавшие обретать крепость, опять едва не подкосились. Сколько же лет никто меня так не называл? Я привык быть вещью, которую используют, как считают нужным и временами выбивают усердно словно ковёр. Я отвык видеть в себе человека.
Между тем, мы, оказывается, уже шагали по коридору, причём по-прежнему обнявшись. Не помню, чтобы я когда-нибудь до такой степени терял контроль над собой, но и в нормальное состояние возвращаться не тянуло — я разнежился.
— Вампир, я думала вас ничем не проймёшь, а ты чувствительный как цветок на морозе.
Сам себя таким ощущал. Дани была лишь чуть ниже меня ростом, как раз настолько, чтобы я смог уткнуться лицом в её волосы, втянуть запах, такой чудесный, что по телу прошла сладкая дрожь. Для вампира аромат значит очень много, почти всё. У нас превосходные глаза, чуткие уши, но только носу мы доверяем целиком.
Драконица засмеялась, поёжилась.
— Щекотно! Ты идти-то уже можешь, а то ведь практически тащу на себе взрослого мужчину?
Я признался:
— Мне не хочется тебя отпускать.
И опять зелёные глазищи уставились на меня, и не затерялось в них ни одной жёлтой злой искорки, и в душе от этого началось смятение, и сердце забилось как у безоговорочно живого. Я тянул в себя восхитительный запах, сглатывал сухим горлом пустоту и тихо сходил с ума.
Дани лукаво улыбнулась, как видно наблюдая не только мою наружность, но и всю без утайки развернувшуюся суть.
— Мне тоже. Притворяйся дальше немощным, синеокий!
Дружелюбная нежность мягко согрела. Как мало мне потребовалось тепла, чтобы наполниться им целиком, замёрз, наверное, за долгие годы.
