Мост был единственным способом переправиться. На этом пустынном участке берега он не увидел ни лодок, ни бревен, достаточно прочных, чтобы выдержать его вес. Этот вес — из-за железа в его черной крови и костного мозга — делал его никудышным пловцом. И течение Тибра унесет его
Это казалось неправильным, но Гримнир знал, что это возможно. И он мог это сделать. Он мог проскользнуть мимо этого одноглазого любителя оставлять воронов голодными, прокрасться в базилику, вон туда, и зарубить Злостного Врага прежде, чем старый Один что-нибудь сообразит. Да, ему просто нужно было замаскироваться.
Неподалеку от того места, где он притаился, Гримнир увидел группу отставших, вышедших из-за осыпающейся каменной ограды. Они направились к мосту, и им не нужно было ни прятаться, ни соблюдать тишину. Никто из них не обратил внимания на скрюченную фигуру, закутанную в шерсть, которая присоединилась к хвосту их кортежа.
— Что это за место? Церковь? — спросил один из попрошаек помоложе, парнишке едва исполнилось пятнадцать. Беззубый седобородый мужчина по-отечески обнял молодого нищего за плечи.
— Это базилика Святого Петра, — сказал старик, указывая рукой. — Когда я был в твоем возрасте, мальчик, это было сердце всего христианского мира. Там жил сам Бог, когда спустился с Небес, чтобы навестить свою паству! И он говорил с нами на хорошем итальянском через своего земного посланника, Папу римского. Да, это были дни вина и роскоши, парень. Толстые священники раздавали объедки со своего стола, кардиналы с карманами, полными золотых
— Что же с этим случилось?
Гримнир навострил уши.
Седобородый сплюнул в грязь:
— Старый Папа умер, и эти вероломные кардиналы избрали посланником Бога подлого француза! Француза! А ты знаешь, какие лжецы и воры эти галльские ублюдки! Что ж, он отказался сидеть на троне Святого Петра здесь, в благословенном городе. Вместо этого он собрал и перевез весь Божий двор во Францию, в какой-то свинарник под названием Авиньон. И находится там уже сорок лет.
Когда они приблизились к концу моста, процессия нищих замолчала. Все они зачарованно слушали ритмичное пение так называемого священника на другом берегу реки. Многие из них присоединились к толпе, прокладывая себе путь по скрипучему мосту, который представлял собой нечто вроде досок, вбитых в древний фундамент. Гримнир услышал визг и редкие крики, сопровождаемые всплесками, когда нищие по краям толпы поскальзывались и падали в Тибр.
Гримнир шел вместе с ними, опустив голову. Голос Одина продолжал монотонно звучать, не меняясь. Гримнир делал шаг за шагом, двигаясь подобно другим нищим.
От звука этих слов, от их интонации у него заныли зубы. Что-то в глубине его сознания, что-то не принадлежащее ему, кричало, что он не должен этого делать, кричало, что это неправильно. Но Гримнир нутром чуял, что он
Что-то скрутило его внутренности. Он почувствовал, как горячий прилив желчи обжег ему горло.
—
Грубая рука с силой толкнула его в спину стоявшего перед ним прокаженного.
— Прояви хоть немного уважения, ты, свинья-говноед! — сказал вонючий нищий, который был крупнее остальных. — Ты на крыльце у Господа, а не в каком-нибудь притоне в пригороде! — Другие смеялись и толкали его; седобородый и его юный протеже повернули головы и сердито посмотрели на него.
У Гримнира, сына Балегира, и в лучшие дни не хватало терпения. Но сегодня… это был не лучший его день. Когда рана, ставшая причиной смерти Скади, все еще была свежа и кровоточила, когда в его груди все еще кипел неконтролируемый гнев на болотную ведьму Атлу и он чувствовал себя пешкой в игре между враждующими богами — и все это в сочетании с его собственным врожденным дурным настроением — резкое слово, сказанное в неподходящий момент мог стать тем пером, которое перевесит чашу весов. Но слово и удар? Оскорбление от какого-то редкозубого нахала, от которого разило самомнением?
