Кивнув, Один бросил длинный сакс к ногам вождя нищих. Тот наклонился и поднял его; вокруг него ликовали его соплеменники, их тени плясали на стенах атриума. И, повиснув там на шее, едва касаясь пальцами ног земли, с лицом, почерневшим от прилившей крови, Гримнир увидел свой приговор, написанный на покрытых струпьями и грязных лицах нищих, в их тусклых, полных ненависти глазах.
И он услышал его в приказе Одина:
Идите, дети мои, | и отправьте его к Господу.Когда началась пытка, когда появились ножи, и веревка для удушения затянулась, когда черная кровь из тысячи порезов заструилась по заросшим сорняками плитам атриума, челюсти Гримнира превратились в железные тиски. Из них вырывалось только прерывистое дыхание, даже когда ножи вонзались все глубже и глубже…
Над головой клубы дыма от какого-то большого пожара в Муспелльхейме стелются по поверхности Иггдрасиля, приглушая его огни и принося на берега Настронда намек на настоящую ночь. И все же, даже при слабом сиянии, пробивающемся сквозь клубящиеся облака — как звездный свет ясной ночью, — Гримнир способен найти свой путь.
Он замечает проблеск света в центре небольшой рощи, где дубы и ивы шелестят на теплом ветерке; его острый слух улавливает тихий скрежет стали по камню. Вокруг себя он видит знакомые руины, увитые плющом стены из изъеденного камня и колонны, обломанные, как гнилые зубы.
Там он находит Скади, сидящую у небольшого костра. Она вернулась в его лагерь, расположенный рядом с ручьем, бьющим из скал; там она точильным камнем подправляет край его длинного сакса.
— Ты мертва, — бормочет он в качестве приветствия.
Ее желтые глаза озорно блестят:
— Фе! Ты тоже мертв, болтливая обезьяна. Или почти мертв.
— Ну и что теперь, а? — Гримнир садится рядом с ней. — Так вот что происходит, когда мы отправляемся куда-нибудь за пределы Настронда? Мы продолжаем жить воспоминаниями, пока черви не съедят то, что осталось от нашего проклятого трупа?
— Сиськи Хель! — восклицает она, косясь на лезвие Хата. С лезвия капает черная кровь. — Откуда мне знать? Это твоя память, идиот. Насколько я знаю, ты все еще где-то там, тратишь время впустую, ожидая, когда у этого коварного всадника на скамьях наконец-то вырастут яйца и он прикончит тебя раз и навсегда.
Гримнир усмехается:
— Итак, пока эти проклятые любители стоять на коленях мучают меня ради удовольствия старика Одноглазого и его змея, я собираюсь мучить себя воспоминаниями о первой борозде, которую я вспахал за тысячу лет. Клянусь Имиром, эти певцы гимнов, должно быть, действительно заразили меня.
Она отводит взгляд от окровавленного лезвия и тихо говорит:
— Да, ты мне тоже нравился, высокомерный arsegót.
Гримнир замолкает, нахмурив брови.
