Для Гримнира в тот момент это не имело никакого значения. Как только эта первая грязная рука коснулась его, как только первые капли слюны, брызнувшей от ярости, коснулись его щеки, он выплеснул все до последней капли гнева, озлобленности и желчи, которые еще оставались в котле его существа. Таким образом, когда первый нищий схватил его за рваную грудь гамбезона, то, что он схватил, на самом деле было не существом из Древнего Мира, а питаемой ненавистью машиной для убийства.
Этот нищий умер, получив в глотку фут стали. Гримнир, разразившись хохотом, крутанулся и отступил в сторону; он нырял и извивался, а Хат оставлял за собой лужи пролитой крови. Отрубленные пальцы и кисти рук летели в стороны. Небритое горло встретилось с отточенным лезвием длинного сакса Гримнира. Глаза были вырезаны, животы вспороты, а пах пронзен. Женщина с прекрасными волосами бросилась на Гримнира, промахнулась и увлекла за собой двух других рычащих псов, когда упала с края моста. Еще один нищий споткнулся о собственные внутренности. Скользкие от крови доски стали ненадежными, и стук крови, стекавшей с моста в устье Тибра, напоминал шум зимнего дождя.
Сын Балегира не выдержал. Мост был слишком узким, толпа — слишком многочисленной; и их желание умереть на службе Господу — слишком горячим. Это был только вопрос времени. Все началось с того, что умирающий негодяй обхватил своими жилистыми руками колени Гримнира.
Толпа вонючих нищих и прокаженных повалила его. Покрытые коркой грязи ногти царапали его лицо, гнилые зубы впивались в руку. Кулаки молотили по нему, а шаркающие ноги пинали его, когда он пытался подняться, вырваться из их бесчисленных объятий. Хлопковая стеганая ткань порвалась, когда они сорвали гамбезон с его плеч. Пальцы запутались в его волосах, выворачивая шею то в одну, то в другую сторону. Большой палец нацелился ему в глаза, промахнулся и с визгом отскочил, когда Гримнир откусил его кончик и выплюнул в лицо нищему.
И вот, скованный цепями из человеческой плоти, Гримнир почувствовал, что его поднимают в воздух; он почувствовал, как его несут вперед, через мост и через открытые ворота в осыпающихся стенах, окружающих разрушенную базилику Святого Петра…
СВЕТ КОСТРА окрасил атриум Святого Петра в цвет крови. Грубые руки подняли Гримнира по потрескавшимся ступеням базилики и пронесли через ветхую сторожку у ворот — ее деревянные двери давным-давно сгорели в огне пожара, устроенного кем-то из поселенцев. Они пронесли его через портик в заросший сорняками атриум, где колоннады из выщербленного мрамора были увиты осенним плющом; над разбитым фонтаном в центре атриума раскинулись ветви молодого и крепкого дуба.
Хотя он сопротивлялся, пинался и бодал головой любого идиота, который подходил слишком близко, нищие все же сорвали с его талии оружейный пояс и использовали его толстую кожу, чтобы связать ему руки. Его ноги были связаны полосками разорванного гамбезона, а на шее главный из нищих — высокий мужчина с бородой патриарха и маленькими злобными зубами — затянул пеньковую петлю. Другой конец веревки перекинули через дубовую ветку. И, постепенно, нищие подняли Гримнира на цыпочки. Воздух со свистом вырывался из его стиснутых зубов, когда он медленно поворачивался.
— Смотрите, милорд! — сказал вождь нищих, перекрывая шум толпы и потрескивание костра. Другие размахивали самодельными факелами. — Что нам с ним делать?
Всеотец сидел в одиночестве на ступенях, ведущих из атриума в затененное сердце базилики. Его посох покоился на сгибе плеча, а в узловатых руках он держал длинный сакс Гримнира, Хат. Позади него
—
Один искоса взглянул на змея.
В ответ Нидхёгг долго и протяжно прошипел, свистящее шипение, пронизанное болезнью:
—
