СЛУГА ИДУНЫ не двигался. Несмотря на то, что его жертва была совсем рядом, в пределах легкой досягаемости его похищенного топора, он не протянул руку, чтобы лишить Гримнира жизни. Вместо этого он испытывал странное чувство сдержанности. У драуга не было совести, не было собственной воли. Он делал то, что приказывала ведьма Каунхейма. Если она хотела крови, он приносил ей все еще бьющиеся сердца ее врагов. Он не мог отказать.
Но пока он наблюдал за этой парой, его синие конечности были скованы цепями нерешительности. Он не мог ослушаться. Его хозяйка приказала убить их. И все же… и все же что-то удерживало его руку. Была ли это сила, исходящая от его жертвы? Темная и первобытная сила, которая заставила остановиться даже одного из неупокоенных мертвецов? Возможно. Но было что-то еще. Что-то, что он не мог определить. Что-то, что сдерживало пламя ненависти, которое было единственным, что еще горело в его опустошенной душе. Все это поддерживало его. Без этого…
Челюсти слуги раскрылись в безмолвном растерянном крике, сухожилия заскрипели. Он не мог отказаться. Его госпожа заговорила. Чужая воля погнала его вперед. Ему придется убить Гримнира, сына Балегира, и всех, кто был с ним. Он не мог ослушаться…
ГИФ ПОКАЧАЛ головой.
— Если бы это было делом рук Хильдемур, то здесь уже нечего было бы искать. Нар! Посмотри сюда. Это было сделано закаленным железом и сталью. Мы…
— Послушай. — Гримнир вскинул голову. Он слегка наклонил голову набок, и его горящий красный глаз уставился в тень между двумя высокими колоннами — что-то вроде ниши. Он услышал скрип сухих сухожилий, шелест ткани. Там, в темноте, вспыхнули два язычка пламени, и что-то, шаркая, появилось в поле зрения. Что-то такое же высокое, как Гиф; что-то, закутанное в потрепанный серый плащ, в широкополой шляпе, низко надвинутой на лицо. Что-то, от чего разило могилой, каменной пирамидой и курганами. Гиф попятился. Гримнир медленно поднялся на ноги.
Драуг навис над ним, в своих посиневших после смерти руках он сжимал окровавленный топор Нэфа. На долю секунды эта картина затянулась; затем, со скоростью, которая не соответствовала его шаркающей походке, оживший мертвец бросился на Гримнира. Единственными звуками были прерывистое дыхание, когда скрелинг отскочил в сторону, и глухой стук лезвия топора, вонзившегося в землю там, где он только что стоял.
Гримнир не дал твари передышки. Даже когда она вырвала топор, с которого, словно кровь ландветтира, капали комья грязи, Гримнир нанес удар. Его длинный сакс, Хат, прорезал борозду на лбу драуга. Любое живое существо отшатнулось бы, ревя и хватаясь за окровавленное лицо; оно было бы ослеплено этим ударом, когда острие Хата полоснуло его по глазам. Для драуга это ничего не значило. Хат скользнул по его высохшему черепу, сбив набекрень его широкополую шляпу, но не более того.
Гримнир отпрыгнул назад, когда топор снова поднялся, ища источник его жизни.
Гиф резко задохнулся; он что-то проревел — предупреждение, от которого Гримнир остолбенел и отступил от свистящего топора.
— Что? — Гримнир рискнул искоса взглянуть на брата своей матери.
— Посмотри на это, я сказал!
Гримнир повернулся и встретился взглядом с мертвыми глазами существа… и узнал неподвижные черты, так похожие на его собственные и на Гифа. Кожа существа была мертвенно-синей и местами покрыта старыми татуировками. Его волосы были цвета соломы, с бусинками из потускневшего серебра, пожелтевшей слоновой кости и покрытого коркой грязи янтаря, прилипшими к прядям, как воспоминания; у него был острый нос, лицо длинное и заостренное. Между почерневшими зубами свисал пересохший от соли язык. На его шее все еще виднелись шрамы от веревок, свидетельствующие о его смерти, а также руны силы, вырезанные на его бескровной плоти. Руны заклинателя. Руны ведьмы.
— Это?..
