— Вы, ребята, рассредоточьтесь. Мы с Кётт идем туда, чтобы вернуть нашего товарища. Длиннозуб, который его поймал, не такой слизняк, как большинство других, так что убедитесь, что вы запаслись мужеством. От этой битвы не убежишь. Вы меня понимаете?
— Понимаем, вождь, — пробормотали
Снага кивнул. Затем, следуя за Кётт, они углубились в рощу. Не прошло и часа, как здесь разжигали костер; он чувствовал запах дыма от углей, смешанный с вонью горящего мяса. Кётт вытащила свой второй нож. Они приблизились к небольшой поляне в центре рощи. Молнии с небес потрескивали и сверкали, отбрасывая узоры света и тени на разбросанные камни и обтесанное дерево, на старую корзину, сплетенную из тростника, и пустые бутылки из-под медовухи, на все еще тлеющий костер. Воздух наполнился глухим шелестом, похожим на шипение воды на слишком горячих камнях.
А на сучковатой ветке дуба заскрипела веревка, когда обезглавленная туша медленно изогнулась; она висела, подвешенная за ноги, раздетая и готовая к разделке. Из обрубка шеи все еще сочилась кровь. Струйки этого черного мясного бульона добрались до корней костра и заварились на его углях. Вытянутые руки тянулись к каменистой почве Настронда, но безуспешно.
Из покрытого шрамами горла Кётт вырвалось приглушенное рычание. Снага опустил топор, его глаза горели неприкрытой яростью. «Блартунга», — сказал он.
Кошка бросилась к телу.
— Хватай его! Я перережу веревку. Еще есть…
— Нет.
— Еще есть время!
Снага присел на корточки у тлеющих углей костра.
— Нет, Кётт. Он не вернется. Не в этот раз. Этот старый длиннозуб позаботился об этом.
Из глубины груди Кётт вырвался жуткий скрежещущий крик — пронзительный звук, словно шарниры ее кровожадной души заскрипели от недостатка скользкой, горячей крови. Она упала на колени, крепко зажмурив желтые глаза, и всем своим легким весом оперлась на рукояти ножей. «Я хочу его, Снага! — выдохнула она, поднимая глаза на своего вождя. — Я хочу его сердце на блюде! Я хочу, чтобы его изжарили живьем и скормили собакам!»
Снага прищурился.
— Гримнир сын Балегира получит по заслугам, запомни мои слова. Но мы ничего не добьемся, если не будем держать себя в руках. Ты понимаешь, о чем я говорю, Кошка?
Кётт выплевывала каждое слово из своего ответа:
— Я… хочу… чтобы… он… оказался под… моими… ножами!
— Тогда слушай, что я тебе говорю, и делай, как я говорю.
Ее тонкие ноздри раздулись:
— У тебя есть что-то на уме?
— Пока ничего серьезного. — Снага поднялся на ноги. — Но я знаю одно: нам давно пора встряхнуться. Судя по всему, Манаварг потерпел поражение в заливе Гьёлль. Этот высокомерный ублюдок забьется в нору и будет лелеять свою гордость. Так что, может быть, вместо этого мы отправимся к Храудниру и его парням на болота? Между ним и Балегиром нет взаимной симпатии… или, я думаю, между ним и Кьялланди. И эта победа только сделает этих ублюдков еще смелее, чем когда-либо. — Он подошел к Кётт, сидевшей на коленях, и протянул ей руку. — Возможно, пары удачно подобранных лживых слов будет достаточно…
Кошка ухватилась за протянутую руку и позволила ему поднять ее на ноги. «И что мы будем делать с… что нам делать с Блартунгой?» Ее глаза были сухими, но боль, запечатлевшаяся на ее молодо-старческом лице, была похожа на следы работы молотка и зубила.
Снага вздохнул:
— Оставь его. Теперь это не что иное, как воронье мясо. Нет смысла пытаться похоронить его.
Из глубины рощи, с той стороны, откуда они пришли, Кётт и Снага услышали резкий шепот:
— Вождь!
— Я здесь, Крысокость, — ответил он, узнав в этом голосе одного из своих лейтенантов. В поле зрения появился Крысокость. Красноглазый, с копной слипшихся от грязи волос, Крысокость был ростом со Снагу, но тоньше, как лишенный плоти манекен, обтянутый плохо сшитой кожей. Изодранные в клочья остатки кольчуги свисали с его худощавого тела, и он опирался на короткое копье. — Что случилось?
— Там, наверху, происходит что-то странное. — Крысокость указал острым подбородком на стены Ульфсстадира, едва различимые сквозь листву. — Никто из нас не знает, как это объяснить.
Снага бросил последний взгляд на медленно поворачивающийся труп, который был Блартунгой — толстым, верным Блартунгой, который всегда был готов услужить. А теперь… ничего. Мясо на веревке. Суровое напоминание о том, что несправедливость верхних миров повторяется и в нижних. По крайней мере, на данный момент. Хотя он и не призывал никакого бога — ибо какое богу дело до таких, как он и его
И ему было все равно, как именно.
— Покажи мне, — сказал он, поворачиваясь к Крысокости.
МОГРОНД ПОДНЯЛСЯ и снова упал. Шипы на кольчуге булавы с волчьей головой пронзили кольчугу и кость и вонзились в грудь Гримнира. Балегир оставил его там, как топор лесоруба в пне в конце тяжелого рабочего дня.
