Судьба Одина полностью

— Бесполезные маленькие ублюдки! — сказал он, поворачиваясь. — Если ты хочешь, чтобы что-то было сделано правильно, тебе лучше сделать это самому, а?

Варгхолл разразился криками веселья и воплями ярости. Игроки дрались, чтобы вернуть свои ставки; начались потасовки, поскольку никто из них не предвидел такого исхода. Лорд Красного Глаза растолкал толпу. Он широко раскинул руки, наслаждаясь в равной мере их одобрением и ужасом.

Гиф не испытывал ничего, кроме презрения к этому жирному дураку. Посмотрите на него, хотелось ему сказать. Посмотрите, как он важничает и прихорашивается, как будто одержал великую победу! Ба! По мнению Гифа, Балегир был худшим из падальщиков, слишком ленивой гиеной, которая только и делала, что пожирала добычу льва. Он старался не выдать своего презрения. Даже у гиены есть зубы, которые могут раздирать, и челюсти, которые могут сокрушать. Итак, Гиф улыбнулся; он засмеялся вместе со всеми, хотя его глаза блестели от сдерживаемого отвращения.

Стоявший рядом с ним Кьялланди пробормотал шепотом:

— Где же то чудо, о котором ты говорил?

— Жди, — ответил Гиф, слегка повернувшись. — И наблюдай — И, затаив дыхание, отец и сын именно это и сделали: они ждали и наблюдали.

Гримнир не солгал. Это произошло быстро и без предупреждения. Сначала это было едва заметно — дрожь, пробежавшая по окованной железом рукояти Могронда; затем она стала более заметной. Рукоять огромной булавы задрожала; она наклонилась, как будто чья-то невидимая рука пыталась вытащить ее из окровавленного тела Гримнира. Наконец булава перевернулась и с приглушенным стуком упала на пол.

Труп застыл.

— Вот, — прошипел Гиф. — Ты видишь? — В ответ Кьялланди схватил сына за руку. Скади и Скрикья, сидевшие напротив, тоже обратили на это внимание. Глаза дочери Скэфлока расширились, а лицо королевы побледнело, став похожим на взбитые сливки. И они были не одни. Поодиночке и парами другие заметили, что что-то происходит; в Варгхолле воцарилась тревожная тишина.

Балегир, однако, ничего не заметил. Вместо этого он указал грязным пальцем с черными ногтями на Кьялланди.

— У меня двадцать два сына, двадцать три, если считать этого выскочку. — Не глядя, он ткнул большим пальцем в сторону трупа Гримнира — уже не трупа, его мускулы были сведены узлами и дрожали. — И все же ни один из них не стоит и капли слюны твоего парня! Ни один из них! В чем дело, Кьялланди? Каким секретом ты владеешь, а? Должен ли я поймать эту твою фригидную сучку-жену и получить от нее парочку бастардов? — Он перевел взгляд с Кьялланди на Скрикью, ожидая ответа. Он ничего не получил. Гиф увидел, как на лбу Балегира появилась хмурая складка, когда ближайшие к нему скрелинги отшатнулись, их глаза заблестели от атавистического ужаса.

Сам воздух стал неподвижным, дым перестал клубиться, а дрова в очагах перестали потрескивать, опасаясь привлечь внимание. В этой неожиданной тишине Гиф услышал звук, от которого похолодела даже его древняя черная кровь: внезапный вдох, а на выдохе — низкое рычание хищника.

Балегир тоже услышал его. Он обернулся, и на его лице отразилось недоверие.

Там, поднявшись на ноги, стоял Гримнир — с покрасневшим глазом и целой рукой; забрызганный кровью, как древний драуг, существо из кургана или могильного холма, чья жестокость, жадность и жажда крови при жизни придали ему силу после смерти. Сквозь растрепанную завесу волос Гиф увидел, как губы Гримнира скривились в злобном оскале; похожие на когти пальцы сжали рукоять Могронда.

— Яйца Имира! — взорвался Балегир, его рука потянулась к ножу на поясе. — Ты не можешь…

Гримнир, однако, двигался быстрее.

Булава с волчьей головой взметнулась вверх и опустилась вниз. С глухим хрустом кости она попала в левое бедро Балегира. Лорд Красного Глаза взвыл, когда удар сбил его с ног, почти закрутив вокруг головы булавы. Гримнир рывком освободил Могронд; Балегир рухнул, его левый бок уже не мог поддерживать тяжелое тело. Он вцепился в сапог Гримнира, изрыгая проклятия. С железных шипов Могронда текли струйки крови, когда Гримнир снова поднял булаву.

Он на удар сердца задержал ее в воздухе. В единственном глазу Гримнира не было ни капли жалости, как и в глазах тех, кто смотрел на него. Некоторые все еще выражали недоверие, как будто быстрое возвращение Гримнира к неживой жизни, которую они все разделяли, было какой-то хитрой уловкой; другие наблюдали со смесью ужаса и благоговения. Все демонстрировали нетерпение, а также жажду пролитой крови. Слабые восприняли это как изменение статус-кво. Сильные увидели в этом угрозу своему существованию. Тем не менее, ни одна душа не попыталась вмешаться.