Однако концерт надобно продолжать. Месье Визар, домашний учитель, старательнейше расставляет пюпитры... В программках значилось инструментальное трио. Партию виолончели должен исполнять сам Плещеев; на скрипке будет играть его пятнадцатилетний племянник, гостящий в Черни́ вместе с сестрою Александрин, сумрачный и некрасивый Захарушка, юный граф Чернышев; к фортепиано сел гость — корнет, затянутый в новенький, щегольски сшитый мундир, Александр Александрович Алябьев. Он ждет назначения в армию, в 3‑й Казачий, чтобы сражаться с французами, и по пути из своего поместья на юге завернул в орловскую усадьбу, к давнему приятелю по юной петербургской жизни. Надо же повидаться, а быть может и проститься перед жаркой кампанией. Бравый вид, лихие усы, военная выправка молодого корнета приводили в восторг женское общество. Четверо мальчуганов, — как Жуковский их любил, называть, «плещепу́пики» и «плещуки́», — прямо-таки боготворили Алябьева — за мундир и за саблю, за рассказы, за стрельбу по мишени — он позволял им целиться в индюка незаряженным пистолетом. А вот Жуковский куда-то уходит. Ага! в сад побежал.
Ноты разложены. Заиграли трио, сочиненное гостем, Алябьевым, —
Матушка Плещеева Настасья Ивановна тоже не выдержала, незаметно исчезла — пошла успокоить строптивую невестку свою. Чем-то все это кончится?..
После краткой вступительной части зазвучала всем знакомая протяжная песня: «Ах, ты, по-о-о-ле мое, поле чи-и-и-сто-ое...» Сразу перед взорами слушателей раскинулись бескрайние просторы отечества. Сейчас на этих наших «чистых полях» громыхают французские пушки, свищут пули и ядра, а русские люди со славою разят неприятеля и гибнут в жестоких баталиях. Властная песня. Какой даровитый этот Алябьев! Сдержанный в разговорах, а вот в музыке рассказал, как он горячо предан отчизне.
«...Ты раз-до-о-олье мое‑е да широко-ое... — густо выпевал струнный бархатный голос виолончели, — да широ-о-ко-ое‑е...» Песня, богатая звуком, плыла, как стремнина Волги-реки, как парус под необъятным куполом синего-синего неба...
В гостиную тихонько Анюта вернулась.
Трио закончилось, и молодой композитор отвечал на рукоплескания сдержанными поклонами одной головы, стремясь всеми силами сохранить военную выправку. Его окружили черномазые мальчики. Матушка Настасья Ивановна из-за портьеры отозвала Александра.
— Пока Анюта будет свою арию исполнять, я тебе объясню. Моя belle-soeur оскорблена. Считает, что Жуковский слово нарушил — ведь после неудачного своего сватовства он дал ей обещание молчать о любви к бедной Машеньке...
— Значит, тетушка вообразила, что наша песня
— Не шуми, Александр, Анюта поет. Ах, боже мой, ты же знаешь упрямство невестки моей. Разве можно ее убедить?
Из гостиной доносилось сильное, ровное меццо-сопрано Анны Ивановны, и Плещеев, продолжая беседовать с матушкой, любовался, прислушиваясь, — до чего окреп и выровнялся голос жены за последние годы!
— Одним словом, belle-soeur вне себя, — продолжала Настасья Ивановна. Теперь придется Жуковскому из ее поместья в Муратове выехать, искать другое пристанище.
— Неужели?.. До чего его жалко, maman! Семь лет, как он любит милую Машеньку.
— А как он к флигелю привык своему! Сам его строил...
— Теперь он, разумеется, у нас поселится. Но Машенька!..
— Belle-soeur вещи свои собирает, хочет немедленно уезжать.
— Как, без обеда?
— Я наспех в ее комнату горячий завтрак велела подать, и в экипаж им готовят провизию. Торопится засветло обернуться в Муратово, а пути как-никак сорок верст. Дорожную охрану ее надо усилить. Крестьяне везде непокорность оказывают. Беспокоицы всюду. Отправь еще двух-трех верховых.
В гостиной рукоплескали Анне Ивановне. Слышались возгласы: «Нину! Нину!» — требовали исполнения каватины из прославленной партии в опере
Торопясь к разобиженной родственнице, Плещеев, пока ария Нины еще не началась, промчался через гостиную. Однако в самых дверях столкнулся с новоприбывшим гостем — под мышкой тот зажимал огромную кипу газет. Бывший учитель, наставник Маши и Саши Протасовых, Иван Никифорович Гринев только что прискакал из Орла с поздравлением имениннице. Но сейчас позабыл и о поздравлениях и об элементарных правилах вежливости, не поздоровался и с отчаяньем возвестил:
— На дорогу Смоленска французы вступили!
— Смоленска?! Ужас какой! А наши?.. Что же наши-то?.. все отступают?
Плещеев, забыв сразу о тетушке, завладел новенькой