— Сие неизвестно. Но император — военный прежде всего. И поэтому развод так-таки состоялся сегодня. В назначенный час, минута в минуту. Сие уже заведено в Российской империи раз навсегда: так было, так есть, так и будет. Молодой император появился на плац-параде, бледный, трепещущий, опираясь на руки убийц отца. Ах, да! анекдот — его друг Аракчеев сегодня прибыл в столицу! Вчера, оказывается, караул у заставы в город его не впустил. Это граф Пален предусмотрительно распорядился. Иначе крышка была бы всему нашему делу. Однако простите, мне надо домой. Отдохнуть. Ведь скоро снова к полку возвращаться.
В эту ночь Плещееву не спалось. Докучные мысли его обступали. Он ворочался, метался в постели, ловил отсветы ночника, прыгавшие на потолке, — вспоминались призрачные тени в опочивальне царя.
Трагическую кончину императора Павла он принимал как явление закономерное, которое следовало давно ожидать. Уж слишком многих в народе, но главное — при дворе он восстановил против себя. Обидел и обозлил. У Александра поднималось злорадное чувство внутреннего торжества, чувство удовлетворенного мщения. Мщения за попранную честь Анны Ивановны, за поруганную мечту его самого, за поломанную любовь ранней юности, за отнятое императором счастье. Жестокость царя, его деспотия, неуравновешенность и торопливость, «скорость власти одного», по любимой его поговорке, в сочетании с высокой культурой, начитанностью, эстетическим вкусом, умом, — все тонуло в чудовищном хаосе действий, самых противоречивых. Многим казалось, что он — душевнобольной. Но это не так. Быстрота его мысли, потребность в постоянной смене идей, впечатлений приводили к буйственной неуравновешенности и, главное, к переменам симпатий и планов.
Тени на потолке раздражали, принимали порою уродливые, фантастические очертания...
Вот народ говорит: все цари одинаковы, и не все ли равно, перед кем спину гнуть да под шпицрутены подставлять. Вспомнился рядовой Григорий Иванов: «Что ни поп, то и батька...»
Александр рывком поднялся с постели, надел архалук, залпом выпил подряд два лафитника коньяка, стоявшего на этажерке, и бросился в глубокое кресло. Мысли беспорядочною толпой одолевали и бередили воображение.
«Да-а... Трудно сейчас угадать, каков будет новый наш император. Очень он многолик. Обладая пригоженькой физиономией, в детстве уже стремился «пленять». Хамелеон с чарующей, вечно печальной улыбкой. По воспитанию Лагарпа он — якобинец, трехцветные кокарды носил, вспоминается, как
Но главное, главное — он ведь заранее знал, что в ту ночь Павел Петрович будет убит. О-о!.. Цесаревич хорошо изучил характер отца, не мог не понимать, что никогда, ни при каких обстоятельствах, ни под угрозою смерти, ни под пытками, Павел Петрович не согласится на отречение. И даже на ограничение власти. Сын понимал, что иначе, чем цареубийством, все это дело не может закончиться. Но — хамелеон! Хамелеон сделал вид, что верит обещаниям графа Палена, заведомо зная, что тот — пройдоха и авантюрист. По правую руку у молодого царя стоят: Лагарп, Новосильцев и Строганов, а по левую руку — всегда и везде Аракчеев. Настоящего его лица сейчас не знает никто».
Нет, не заснуть. Александр порывисто встал, запалил от ночника жирандоли и, держа их в руке, потихоньку вышел в гостиную.
В окна взглянул. Все, как и прежде, тонуло во мраке. Взял из угла виолончель, подстроил и провел смычком по нескольким струнам. Послышался острый, болезненный звук, дребезжащий и скорбный. Но Плещеев тотчас выровнял это звучание, и полилась нежная, печальная кантилена.
«Ради чего, в конце концов, ну ради чего предпринята страшная затея цареубийства?.. Не один, так другой... что ни поп, то и батька...»
В гостиную тихонько вошла Анна Ивановна, неслышно приблизилась к мужу и прижалась щекой к иссиня-черным курчавым волосам.
— Ты не можешь заснуть, Александр?.. Мне тоже не спится. Тяжкое бремя прошедших мучений и катастроф всколыхнулось в душе. Но вместо радости я на лице твоем вижу страдание. Может быть, ты недоволен свершившимся?.. Тебя охватили сомнения?.. угрызения совести?..
— Нет, какие там угрызения?.. Я размышляю: целесообразно ли было цареубийство?
— Ты же сам говорил: это покажет нам будущее.
— Да. Полагаю. Надеюсь. Пользы большой, ощутимой вчерашняя ночь нашей стране, конечно, не принесет. Что же касается моей совести, то... один вопрос высшей морали и верно надо решить. Прав ли я был, я, Александр Плещеев, оказавшись соучастником цареубийства?