Обо всем об этом можно было бы и лично сказать, но князь предпочел унизить своего подчиненного вручением «ордера». Объяснение не привело ни к чему. Тюфякин был сух, официален. Под конец сказал, что надворный советник не сумел порядка обеспечить не только в театре, но также в собственном семействе своем, — распустил сыновей, они бог знает с кем время проводят, старший окружил себя вольнодумцами, якшается с Руфином Дороховым, Луниным, Пушкиным, с девицами легкого поведения...
Плещеев вспылил, хотел наговорить всяческих грубостей, однако, вспомнив заветы аббата Николь, вмиг сдержался.
— Надзирать над личною жизнью моих сыновей не входит в ваши обязанности, ваше сиятельство. Также не входит в мои подчиняться вашему произвольному воспитательству, — холодно сказал ему на прощанье.
Неприятности одна за другой сыпались отовсюду.
У Санечки в пансионе чуть ли не произошла катастрофа в судьбе его приятеля Соболевского. Директор Кавелин, прослышав о его приверженстве философским религиозным воззрениям Вольтера, стал его притеснять, несмотря на хорошее поведение и успехи в науках. Хотел даже выгнать. Проведал также, что Соболевский
Сергея Алеша видел недавно, разговаривал с ним о Мантейфеле. Тот все уже знал. Дело сватовства зашло далеко. Вопрос о предстоящем замужестве Софьи решен, и ей отказаться возможностей нет. Богатство и прибалтийское происхождение жениха крайне соблазняют барона и баронессу. Сергей и Софьюшка в полном отчаянье.
А тут еще новое происшествие, посерьезнее. Захарушка Чернышев угодил в Петропавловскую. Боже, как переполошились родные! Неужели Захарушка был в разговорах столь неосторожен?.. Больше всех волновалась, разумеется, его сестра Александрин. Но вот какие прояснились причины.
Не так давно поступивший на службу в Кавалергардский полк корнет Этьен Бороздин — тот самый херувимчик, который столь раздражал Плещеева во время чтения у графа Лаваля, — взял себе за привычку бить нижних чинов. Где он воспринял такие повадки? В Париже, в бандитских притонах, в компании аферистов и проходимцев? Или в России успел заразиться чумой крепостничества?.. Этьен лупил рядовых по-особому, размеренно, хладнокровно, не снимая перчатки. Плюнет в лицо, а потом ударяет какой-то ему лишь известной манерой, так, что кровь сразу хлестала после удара. То ли кольцо секретное надевал, то ли в кулаке что-нибудь зажимал. Так, прогулявшись вдоль фронта, он избивал подряд двадцать, а то и тридцать солдат. Снимал перчатку и бросал ее, разорвав.
Поведение Этьена Бороздина возмущало его сослуживцев — они брезговали офицерами, «плебеями духа», тем охраняя «сословную честь». Захар Чернышев с приятелем своим Понятовским написал Этьену письмо, в котором заявил, что тот марает мундир, что кавалергарды с ним служить в одном полку не желают. А если он откажется подать прошение о переводе, то будет проучен иначе.
Этьен Бороздин вместо ответа предъявил письмо по начальству. Захар был немедленно отправлен в Петропавловскую крепость.
Но тут Чернышевым пришло письмо: матушка Елизавета Петровна в Тагине серьезно заболела. Ничего не зная об аресте сына, графиня просила командира полка отпустить Захара к ней в Тагино повидаться. И настолько был высок авторитет фамилии Чернышевых, что командир отпустил Захара на две недели, взяв с него честное слово вернуться. Тот уехал и, вернувшись точно в назначенный день, отправился в крепость отбывать положенный срок. А с ним приехал из Тагина его воспитатель, престарелый месье Жуайе. Просил разрешения разделить участь арестованного в его каземате на правах полагающегося узнику вестового. Ему разрешили.
Плещеевы, отец и сыновья, часто навещали Захарушку. А к Захару был «доступ свободный»: его проступок не считался серьезным. Приходили к нему однополчане, приносили фрукты, вино, даже гитару. С утра до вечера толпился у него народ. И время проходило весело, оживленно. Вот какие нравы, оказывается, бытуют в Петропавловской крепости!.. Однако... однако, как говорили старые стражники, эдак далеко не везде... не во всех равелинах... есть и другие.
Этьен, хотя и остался служить в Кавалергардском полку, истязания солдат прекратил. Но офицеры всячески его бойкотировали, не подавали руки, многие даже не считали нужным отвечать на поклоны.
Неожиданно Плещеев получил письмо в эти дни: приглашение к вечернему чаю от генеральши Орловой; ее супруг — командир Конного лейб-гвардии полка, где служил Алексей. «О, это неспроста, разумеется», — подумал Плещеев.