Судьба Плещеевых полностью

Несметная толпа собралась на площади. Привели осужденных, объявили сентенцию. Было обещано прощение и помилование тем, кто раскается. Народ загудел, заволновался, загоготал. Угрожающий гомон пронесся над площадью. Голоса, вырываясь из общего рокота, заклинали мятежников не сдаваться! не просить позорной пощады! — а это кричали отцы и матери, родные и близкие осужденных...

Пощады просили лишь трое. Очевидцы рассказывали, что тяжкое зрелище было. После наказания обвиненные до того обессиливали, что не в состоянии были идти. Их клали на жерди с поперечным настилом и для острастки несли мимо ожидающих своего череда в экзекуции. Приносили уже не людей, а окровавленные груды бесформенного мяса. Старые солдаты, покрытые ранами былых боев, умирали теперь от своих же собратий, но все же не уступали и завещали товарищам и сыновьям, свидетелям их истязаний, держаться с таким же упорством — за правду. В первый же день двадцать человек из тридцати семи наказанных умерли смертью мучеников...

Федор Глинка видел личное донесение Аракчеева. Возле имени приговоренного граф холодной рукой выводил безграмотные каракули: цифры шпицрутенов, полученных каждым. Около некоторых фамилий равнодушно делал пометку: «Умер». Имена тридцати женщин лично помечал указанием: «Высечь» или: «Высечь хорошенько». Жен и детей приказал отправлять в Оренбург, в острог, на работы.

В гостиных шепотом передавали, что государь послал нежнейшую признательность Аракчееву: «Благодарю тебя искренно, от чистого сердца, за все твои труды».

Петербургское общество долго еще волновалось вестями, полученными из Харькова и Чугуева.

Никита Муравьев тоже ходил все время подавленный. Задумал выйти в отставку. Его друзья продолжали все-таки верить в поправление жизни и делали все, что могли. Александр Муравьев давно подал государю записку об отмене крепостного права, скрывшись под псевдонимом «Россиянин», Николай Тургенев написал Нечто о состоянии крепостных крестьян в России, Вяземский, граф Михаил Воронцов, князь Меншиков, братья Тургеневы готовились сообща подать прошение с просьбой дать волю крестьянину. Император говорил, что весьма благожелательно принимает подобные изъявления патриотизма. И оставлял записки лежать на столе. Прочтя Деревню, недавно созданное стихотворение Пушкина, царь через Васильчикова милостиво велел «благодарить поэта за добрые чувства...». И тоже на стол положил. Обширный стол был у него. И много на нем скопилось различных добрых прожектов, принятых им и — забытых.

А Пушкин «плюнул» новою эпиграммой на усмирителя Аракчеева:

И продолжал шутить. В театре во время антрактов распевал куплеты еврея-корчемника из водевиля Удача от неудачи с набором слов: «Ладзир ду, шинце кравер, лицер бир», подставляя под мелодию стихи какого-то, никому не известного автора, — по слухам, Рылеева:

Плещеев Пушкину говорил, что он недостаточно осторожен, что театр не место, где можно распевать такие куплеты. Самому Александру Алексеевичу в этом театре давно было не по себе. У него были натянутые отношения с князем Тюфякиным.

Конечно, он сам был во многом виновен: за время летних отлучек в Павловск распустил вожжи управления труппой, и директор Тюфякин разразился официальным письменным «ордером», в котором указывал надворному советнику Плещееву:

Первое: надлежит следить, чтобы французские спектакли шли в дозволенном виде; состав и репертуар следует представлять в пятницу, в 10 утра;

второе: обеспечить порядок бутафории, декораций, машин и распределения ролей; в случае упрямства артистов принимать необходимые меры и докладывать по начальству;

третье: находиться на пробах с 11 часов утра без опоздания, следить за прохождением всех проб и спектаклей;

четвертое: следить за больными и проверять, нет ли притворства.