Но это не все. Только-только сейчас я виделся с князем Голицыным. Он приехал домой из дворца, от самого государя, куда ездил с жалобой на Аракчеева и на Фотия. Какого же ты, Александр, спектакля лишился, что к дщери-девице Орловой приехать не захотел! При огромном сборище духовенства и партикулярных гостей столкнулись в ожесточенном теологическом споре князь Голицын и Фотий. Обличая Голицына за покровительство лжепророков и сект, карбонариев и скопцов, черных апостолов и вельзевулов, прикинувшихся человеками, Фотий, сняв с аналоя, поднял крест высоко над головою и предал министра
Хор опять подхватил установленный по регламенту церковный распев:
У Орловой истерика. Женщины рыдали и плакали. Голицын, весь покрывшийся красными пятнами, поехал немедленно во дворец. Государь крайне разгневался. Из-за анафемы. Придется теперь архимандриту Фотию в свой Юрьев монастырь удалиться. Скатертью дорожка, буерачком путь.
— Но, милые вы мои, ежели отлучение от церкви будет скреплено подписями — митрополита Серафима и прочих, так придется Синоду признать ее за официальную анафематизму соборную. А министра-анафемы даже в кунсткамере не сыскать, на ярмарках в скоморошьих балаганах не встретишь. И князь Голицын тут значительно пострадает — ведь неудобно же, в самом деле, после соборной анафематизмы оставлять во главе министерства лицо, отлученное от церкви. Конфуз на всю Европу. Аракчеев-то выиграл. Предстоит перестраивать все министерство — отделять духовные дела от ведомства народного просвещения. Департамент духовных дел передать ведению обер-прокурора. Министром народного просвещения назначить другое лицо. Ну, хотя бы адмирала в отставке Шишкова.
— Хрен редьки не слаще.
— Нету людей. Ведь Карамзин опять не пойдет. Нету людей в России у нас, — внезапно очень серьезно и даже с горечью подвел итоги Тургенев. — Вот, например, милейший князь Петр Андреевич Вяземский. За несогласие с видами правительства был отстранен от должности, удален из Варшавы. Разгневался, оскорбился, утешается тем, что якобы сам сложил с себя звание камергера и окопался в Остафьеве. В гордости почитает «опальным» себя. Злится, язвит, стихи ядовитые пишет. Мне тоже теперь с уходом Голицына предстоит удалиться от дел, сдать свою должность и... и пуститься вплавь по течению. Но раз я свинья и привык к различного рода скотству, то пусть меня свиньи куда-нибудь и вывозят.
Лемносский бог тебя сковал...
У Алексея сразу холодок по спине пробегал, когда он начинал читать эти стихи: он знал, когда они были задуманы. Пушкин не считает это стихотворение «антиправительственным» — даже Карамзину его посылал, желая ему показать, что он-де ничем не нарушил своего обещания и срок в два года выдерживает. Но если оно и не задевает нашего правительства прямо, то... косвенно. Как, например, последняя строфа, посвященная казненному Занду:
Что же это, если не иносказание?
Саня проснулся, зевнул, потянулся и увидел, что брат перелистывает пушкинские странички. Не вставая попросил протянуть ему гитару. Подстроил ее и лежа стал напевать все еще не вполне пробудившимся голосом элегический отрывок:
Батюшка начал сочинять музыку на эти стихи, но недоволен... Говорит, очень трудно... Голос Сани проснулся, окреп. Он поднялся в постели, спустил на пол голые ноги и бодро закончил:
раскатился молодцеватою фиоритурой.
Александр Алексеевич вошел, взял гитару у сына, сам стал что-то другое наигрывать... Начали было вдвоем, но отец вскорости замолчал.