Были назначены два управителя нового петербургского ответвления Южного общества — Свистунов и Вадковский; всем предложено вступить в члены Южного общества, сговорились провести еще одно совещание с Пестелем до его отъезда на юг.
Расстегнув мундир, неторопливо потягивая из узкого бокала вино, Пестель, расположившись вольготно на кресле, вдруг улыбнулся, — странно было видеть улыбку на его до сих пор неподвижном лице. Глубоко сидящие в орбитах и чуть косящие глаза осветились мягким лучом. Он сказал, что пишет сейчас... не конституцию... нет... а как бы определить?.. некий документ, который хочет назвать:
Матвей Иванович Муравьев-Апостол еще раз напомнил, что нынешнее совещание и вступление тех, кто пожелает, в члены Южного общества должно остаться тайною от северных собратий; они, кстати сказать, заслуживают серьезных упреков в бездействии.
Знаменательной вехой в жизни Алексея Плещеева оказалась эта памятная встреча. Она придала глубину и осмысленность совершенно новому складу мышления. Стала руководящею нитью в лабиринте многих в прежнее время хаотических представлений. Ближайшими людьми для него стали теперь все тот же Федор Вадковский и Пьер Свистунов. Втроем они повели широкую деятельность, проводили большую работу по распространению взглядов Южного общества; очень многих перевели в свою веру. Количество членов их «ответвления» быстро росло.
Уезжая, Пестель вручил им краткое рукописное изложение труда
Он стал понимать, что у Пестеля расхождения во взглядах с Никитой Муравьевым, приверженцем конституционных принципов. Он твердо стоял на своем и продолжал писать свою конституцию. И Алексею день ото дня становилось все труднее общаться с Никитой — он уже не мог, как прежде, разделять с ним полностью взгляды. Если бы не Александрин... Александрин, как и всегда, их сближала.
Александрин вся растворилась в безграничной любви, ибо нашла божество своей жизни — Никиту. Он ее непререкаемый идеал, и если бы она могла по натуре своей быть спокойной, то успокоилась бы. Она сама признавалась, что Никита стал для нее идолом, перед которым она преклонялась, на который молилась. Недостатков в нем не было: он, по ее представлению, «рыцарь». Она принимала за врагов всех, кто осмеливался ему возражать.
Кончилась судебная волокита по делу Иваша, старшего брата. Председателем военного суда был генерал-адъютант Алексей Федорович Орлов, командир лейб-гвардии Конного полка, где служили братья Плещеевы. Все заранее знали, что у Орлова не встретить ни пощады, ни послабления, но все-таки не ожидали крайней суровости приговора: Комиссия военного суда определила двух подсудимых — Ивана Вадковского и ротного Кошкарева — к «лишению чести, имения и живота». То есть... это значило... смертная казнь?
Что делалось дома, в семье!
Но все-таки два члена суда — Уваров и Пащенко — внесли в дело свое особое мнение: следует на три года заключить обоих в крепость, а затем вернуть в заштатные полки. В Генерал-аудиториате голоса разошлись: выносились решения «оправдать» и даже... «вчистую». Дело поступило на рассмотрение государя.
Ивана Вадковского в его заточении в Витебске навещали младшие сестры: первоначально Екатерина Федоровна, вышедшая замуж за Николая Ивановича Кривцова, воронежского гражданского губернатора, и Софья, двадцатилетняя вдова только что скончавшегося полковника Безобразова, женщина нежной, чистой, редкостной красоты.
Встречалась Сонечка с императором в Царском Селе и с ним каждый раз говорила о деле брата, Ивана Вадковского. Государь был любезен и ласков, но грустен и озабочен. Однажды признался, что ее брат огорчает его.
— Я надеялся, что Вадковский скажет мне правду. Но он скрывает от меня самое главное. Не хочет быть со мной откровенным. — Монарх помолчал. — У меня есть доказательства... Но... мне нужны — имена.
На этом свидания с царем прекратились.
Иваш, узнав о том, пришел в негодование: «Царь хочет в доносчика меня превратить? Если бы я что-нибудь даже и знал, так ему от меня ничего, ничего не дождаться...»