Два композитора, один в Москве, другой в Петербурге, уже сочинили музыку на этот перевод
Тем временем приползли два «жука» в красных халатиках, младшие сыновья, начали подпевать.
Санечка играл усиленно голосом, с явным наслаждением изображая стремительный лошадиный аллюр:
«Теперь Мочалов, молодой артист драматический, тоже стал исполнять
Алексей всегда содрогался, слушая эти стихи... Кровавая сталь...
Голоса у Санечки не хватало: для баллады требовался широкий диапазон. Однако он не смущался — то фальцетом, то шепотом намечал, как пунктиром, форшлаги, мелизмы, групетто и краткие трели. Стоя посреди комнаты в одной лишь рубашке, смуглый и щупленький, он представлял — не без юмора, — как, вероятно, на сцене играет тенор Булаков, как по-другому — трагик Мочалов. Воздевал руки к небу, потом схватил полотенце, превратив его в черную шаль, и под конец начал терзать его так, что даже порвал.
«В какую прелесть вырос этот мальчишка! — думал, глядя на брата, Алеша. — На батюшку до чего стал походить! Добр, умен, образован. Лучшие мысли воспринял у Кюхельбекера. Теперь с ним можно говорить на самые высокие темы. И в настроениях петербургского общества разбирается, подтрунивает над правительством... О крепостном праве понятие самое верное...»
Прибыл, как было условлено, подпоручик Сережа Кривцов. Отправились вдвоем с Алексеем в дом Свистунова.
Снег все еще шел. Улицы завалило глубоким слоем сахарной пудры. Дом маленький, деревянный, в полтора этажа, патриархальный. Всю прислугу молодой хозяин ради праздника отпустил. Матушка ушла молиться в костел, оттуда — к приятельнице кофеек распивать. Во всей квартире — ни единой души посторонней. Собралась только одна молодежь, — самому старшему, Теодору Вадковскому, двадцать четыре.
Федик сразу же поехал за Пестелем.
Офицеры поднялись в мезонин, приватную просторную столовую с круглым столом. Крохотные оконца выходили в большой заснеженный сад. Стекла замерзли, и на них — затейливый рисунок фантастических растений из тропических стран.
На лестнице послышались тяжелые шаги, звяканье шпор. Появился Федя Вадковский с почетными гостями, представил их. Кроме Пестеля прибыл Матвей Иванович Муравьев-Апостол.
Пестель напомнил Алеше Наполеона, но всего лишь на одно мгновение. Да, если вглядеться, то не найти ни одной общей черты. Быть может, невысокий рост, квадратное лицо с зачесанными наперед висками, большая голова с лысеющим лбом создавали иллюзию сходства.
— Времени мало. Начнем. — Сел за круглый стол, сложил кисти рук, переплетя их короткими костлявыми пальцами с узлами на суставах, и сразу стал объяснять, что прибыл в Петербург, дабы предложить соединение обществ — Южного с Северным. Сейчас об этом ведутся дебаты, а результат трудно предугадать.
И начал постепенно раскрывать свою программу, систему будущего государства, образ управления, сеть административных и политических учреждений. Речь сухая, книжная, манера говорить — твердая и жесткая. Он сыпал цифрами, формулами, математическими выкладками, цитатами из политической экономии. Логика неопровержимая, беспощадная. И в этой-то безукоризненной власти логики заключалась неистощимая бездна очарования, равное всепокоряющей силе поэзии — вдохновенной поэзии, под стать Жуковскому, Пушкину...
Он познакомил собравшихся со своей теорией разделения земель, с планами уничтожения различия состояний, титлов, сословий и званий. Набросал схему упразднения в России раздробленности на племена и народности, говоря, что собирается призвать племена и народности для объединения под единым крылом великороссов.