Расходились по отдаленным апартаментам в полном порядке, стараясь не нарушать молчания старого дома, уже погрузившегося в сонную дрему.
А ведь и верно: дождик пошел. Унылый, осенний. Во дворе завыла собака. Даже сквозь толстенные стены слышались за душу хватающие, протяжные звуки. Разыскать собаку в темноте не могли.
Выла собака настойчиво, как будто по обязательству. Порою ржавым, душу надрывающим звуком вырывался вопль безмерной звериной тоски. И чудилось, воет не собака, а человек.
Лёлик не спал. Плещеев тихонько вошел, присел рядышком, потрепал по щеке, спросил о причинах бессонницы. Из-за беженцев? или из-за музыки разволновался?
— Нет. Дождик мешает. Скажите, батюшка, вот Анна Родионовна говорила о покойном императоре Павле. Значит, убили его?.. Где?.. Ночью?.. И тоже выла собака?
— Вот тебе раз! Стоило ли о том вспоминать! — «Надо мальчика поберечь, — мелькнула острая мысль. — Он нервный чрезмерно и впечатлительный». — Да что ты об этом задумался?.. Много всяческих слухов, даже сплетен бродит по свету. На каждый чих не наздравствуешься. Любят у нас фантазировать. Но Павел в самом деле был очень жесток. Многие пострадавшие, оскорбленные им, мечтали — тоже жестоко, конечно, мечтали — как бы это убить его!.. Он умер. Отчего — доподлинно не известно. Но тут появляется сказка: «убит». Легенды часто родятся лишь от одной игры ума. Шекспир в
Смысл афоризма могучей силой поэтического обобщения успокоил Алешу. «Красо́ты, — подумал Плещеев, — красо́ты искусства всегда укрощают тревогу и муки людей. Умиротворяют их душу, смягчают жестокость окружающей жизни». Мальчик начал дремать.
— Батюшка, значит... выходит, — спросил он сквозь сон, — убийство императора Павла — всего только басня?..
— Не знаю, дружок. Да... Так полагаю — химера...
Ложь во спасение...
Зато Лёлик уснул. Ах, если бы он знал!..
Шел дождь, и выла собака.
Утром Алябьев уехал на место своего назначения. Прощаясь, мальчики плакали.
Плещеев остался на сутки. День провел с Анной Родионовной наедине.
— Ты, Александр, в бога не веруешь! — сказала она с огорчением.
— Чтобы веровать в бога, надо верить в людей.
— А ты им не веришь?
— Нет. Верю Анюте, вам, Жуковскому, Тимофею. Детям... пока.
— Плохо. В бога, а также в людей — русских людей — надо верить. Они еще великое множество множеств святынь сотворят. Ты небось мысли крамольные до сих пор в сердце таишь. Спрятал их. Словно под могильной плитою. Думаешь, на веки вечные похоронил?.. Нет, не удастся. Жизнь не отпустит тебя. Нынче время такое. Воздух такой. Покеда война, так все попритихло. Но призраки Бастилии не рассеялись. Они повсюду кишат. Я вот затворницей тут поселилась, а все равно чую это мировое поветрие.
Долго она не отпускала своего цыганенка. Расспрашивала о любимой ею Анюте, потом о Вадковских, о Карамзине, даже о Вяземском, о «Гаврилке» Державине, о Львове покойном, о кончине его, — все и всё будили в ней безбрежный интерес.
Рано утром, когда Плещеевы уезжали, Анну Родионовну вывезли на верхний балкон. Она наблюдала укладку вещей. Когда Александр Алексеевич пришел с нею прощаться, она сказала ему несколько одобрительных слов о сопровождавших его верховых.
— Но ты, Александр, эгоист. Эдакое сокровище себе накопил, схороняешь да прячешь. Бушует война, отечеству нашему расторопные воины надобны... В ловкости да сметливости у нас недостача... а ты удальцов своих для себя припасаешь... В ополчение сдал бы.
Плещеев пояснил об установленных положениях в Орловской губернии. Рекрутского набора следует ожидать.
— К партизанам отправь.
— А как я перед уездом буду отчитываться? По ревизской сказке крепостные души все учтены, до единой.
— Со стряпчим, с повытчиком каким ни на есть посовещайся, договорись, пусть спроворят... Да пожертвуй также пушку свою. Ежели она может пулять. Или это только твоя декорация? Я свои последние пушки завтра тоже отправлю. И медь и чугун нужны для войны. Я к тому же задумала набирать новый бабий отряд партизанский. А тебе и подавно для войны надо нечто полезное сотворить. Коли не пушкой и не ружьем, так музыкой своей покажи, что ты ревнитель о благе отчизны. Вот завет мой тебе на прощанье.
Во время одной из ночевок по обратной дороге на постоялом дворе Алексашенька, похоже на то, разболелся. Поднялся сильный жар и озноб. Хорошо, что было уже близко до дома.
Когда Анна Ивановна встретила экипаж и увидела, что сын ее болен, то сама поехала немедля в Орел за доктором и вернулась с пленным французским врачом, офицером. Этот офицер, уроженец Бордо, военный врач наполеоновского Кавалерийского корпуса, был ранен, взят русскими в плен и отправлен в Москву, оттуда — в Рязань, где из-за переполнения госпиталей переведен в больницу в Орел. Рана его была пустяковая — в предплечье левой руки — и уже заживала.