Но где, где Жуковский?.. Как-то Жуковский?.. Ведь в Бородинском бою Мамоновский полк тоже участвовал!
Наконец Киреевские получили письмо от их молодого приятеля Батенькова, недавно выпущенного из кадетского корпуса прапорщиком в артиллерийскую бригаду корпуса Сакена. Он писал, что встретил Жуковского, когда тот шел пешком из Москвы до Можайска, в составе Московской дружины, которая в предстоящем Бородинском бою назначалась в резерв. Однако о его дальнейшей судьбе Батенькову ничего не известно, — а ведь вражеские ядра во время сражения летали повсюду.
Волнение за друга растревожило всех обитателей Черни́ и Муратова. Плещеев решил отправить кого-нибудь на разведку в Москву, а если не удастся, то в штаб полка. Выбор пал на Тимофея, как на самого расторопного, а главное — знающего французский язык. Не хотелось Плещееву его отпускать, даже на время. Поручение все же опасное.
Тимофей, естественно, тотчас собрался и выехал к Москве на маленькой одноколке. В тот же день отправился также и Визар вместе с мальчиками к Григорию Ивановичу Чернышеву, в имение Тагино.
— О, месье, — сказал он на прощанье Плещееву, — я очень грущу от разлуки с дорогими, горячо любимыми мною питомцами. Я к ним так привязался!
«Иезуит!.. иезуит!.. — со всею ясностью понял Плещеев. — Даже мысли складываются у него в словесные обороты, привычные для аббата Николь. Конечно, донос губернатору он написал. Придется его от Киреевских дальше куда-нибудь переправить».
Через несколько дней Машей в Муратове была получена долгожданная весточка от Жуковского. Оказалось, что в самом деле многие его письма пропали. Он рассказывал о Бородине и, разумеется, о красотах ландшафта — без этого он не мог обойтись даже при описании вечера накануне сражения. Тишина и покой нарушались только редкими ружейными выстрелами, похожими на стук топоров, темное звездное небо, казалось ему, таит нечто роковое и недосказанное, предвещавшее гибель и горе наступавшего дня. А потом, утром, страшные ядра, грохот и дым, затмевавшие синеву и безоблачность равнодушного неба. О себе он писал, что его военная часть, расположенная в довольно безопасном месте, принуждена была отойти, но к вечеру снова вернулась на возвышение посреди боя. Ночь наступила, сражение смолкло. Вдали царствовал мрак и туман осевшего дыма. Лишь огни неприятельских бивуаков горели тусклым огнем. Поэт. В каждой строке — все тот же поэт.
Упоминал Жуковский также о том, что в Бородинском бою участвовал Вяземский, но повидаться с ним не пришлось, хотя он, как адъютант Милорадовича, находился поблизости.
С безмерным волнением обитатели Черни́ и Муратова читали и перечитывали это письмо, перебеляли его, оставляя на память.
И опять потянулись дни томления и маеты. Приходили вести, крайне смутные, крайне тревожные и притом всегда противоречивые. Тимофей по дороге к Москве тоже ничего не написал. Зато в эти дни Плещеев получил вторую весточку от Жуковского.
Писал он из Ярославля. Последние события, совершавшиеся на его глазах, страдания людей и бедствие России так его поразили, что он с трудом приводит мысли в зыбкий, неустойчивый порядок и собирает последние силы, чтобы написать письмо.
Грохот железа, ураганы снарядов, боль, муки, страдания, кровь, раны и смерть, трупы, голод, отчаяние, переселение народов... Он смотрел на землю, на небеса и взывал — к ненависти и отмщению!.. Да! Духовный мир его опрокинут, от нажитой философии не осталось следа, и он не знает, где, когда сумеет найти смиренный покой. Только блаженная мысль об отмщении варварам приносит надежду омыть свою душу бальзамом забвения.
До сих пор у него не хватало решимости, чтобы сообщить милому другу о постигшем новом несчастье. Ибо он знает, как любимому негру был дорог Ветер его. Увы. Ветра нет. Он погиб. Пал на священном поле Бородина. Завет Николая Михайловича выполнен: пегас Карамзина, конь его вдохновения, сослужил верную службу. Когда Петр Андреевич Вяземский, — по духу поэт, такой же, как и Жуковский, как Карамзин, — остался на высоте батареи, под обстрелом врага, без коня, то Дмитрий Гаврилович Бибиков прислал в резервный полк вестового с мольбой раздобыть для друга новую лошадь, и Жуковский без колебания передал ему заветного Ветра.
Но вскорости конь вернулся к нему. Раненный насмерть, весь в поту и крови, разыскал его среди тысячи ратников. Хотел передать заочное прости верному господину и другу, пребывающему сейчас вдалеке. Тихонько заржал своим чистым, серебряным голосом и, судорожно взлетев на дыбы, рухнул бессильно на землю.
Жуковский знает: скорбь его друга и брата будет бездонна. Он сам скорбит вместе с ним.
Александр Алексеевич заперся в кабинете. Три дня не выходил. Никого к себе не пускал. Отказывался от еды. Анне Ивановне письмо от Жуковского передал через щель, и мужа она более не тревожила. В доме было приказано в дверь к нему не стучать и к окнам не подходить.
На третий день из кабинета стали доноситься тихие, обрывистые звуки виолончели. Потом — фортепиано. Плещеев что-то сочинял и, похоже, записывал. Но он никому не сыграл новой музыки.