И вот еще новость какая. Гусарский генерал-майор Сеславин, герой партизанских отрядов, пробрался к селу Фоминскому на Боровской дороге и, вскарабкавшись на дерево, внезапно обнаружил непредвиденное, скрытое движение французов по направлению к Калуге. Ему довелось разглядеть у ног своих, под деревом, самого Наполеона в проносившейся мимо карете. Сеславин спустился тишком, мимоходом захватил несколько пленных, поскакал немедля к Ермолову, Дохтурову... те сразу срываются с места, направляют части свои на Малоярославец, чтобы перерезать врагам дальнейшее следование. Кутузов туда же летит. Таким образом, дорога французам на юг перекрыта. Сейчас у Малоярославца следует ждать решающего сражения, но русская армия ныне несокрушима. И тверд, непобедим наш воинский дух.
Не хотелось Жуковскому в столь ответственный момент покидать ставку фельдмаршала.
— Ничем я не отличился, — говорил он с обычною скромностью. — Ведь вся моя военная карьера состояла лишь в том, что прошел я пешком от Москвы до Можайска. Во время Бородинского дела простоял в кустах с толпой крестоносцев, слушал свист ядер и дьявольскую канонаду. И в том все геройство мое. — И вздохнул. — Но вот что недавно случилось...
Недавно... перед битвою близ Тарутина он написал семь строф новой воинской песни, и они друзьям по сердцу пришлись: Скобелеву, адъютанту Кутузова, Андрею Кайсарову... Прочитали Ермолову... Доложили и показали фельдмаршалу. И тот насильно спровадил Жуковского в кратковременный отпуск, чтобы закончить в тиши и покое эту его военную песнь. «Есть ли тебе куда недалеча, в чье-либо поместье, поехать?» — «Есть, ваша светлость». — «Ну, так поезжай. И немедля». Вот потому Жуковский в Черни́. Выполняет приказ.
О Кутузове поэт говорил с упоением. Преклонялся перед умом, тактом и выдержкой этого примечательного старика. Увы, почти вся Россия сейчас проклинает фельдмаршала за медлительность, в армии идет просто брожение, почти возмущение. Растопчин клеймит его на каждом шагу, называя бездельником, умалишенным, порою предателем. Штаб раздираем недостойной грызней честолюбцев за власть. В эти дни необходимо нечеловеческое присутствие духа, несгибаемость воли, чтобы планомерно проводить в жизнь свою мудрую тактику. Мало, мало людей, кто его понимает.
— Ну конечно... — раздумчиво ответил на это Плещеев, — там, при штабе, тебе, вероятно, виднее... А государь?
— О-о, государь и раньше ненавидел Кутузова, сейчас просто в ярости на него.
— За то, что он не дал решительного сражения под Москвою?
— Да, увы. В несправедливом рескрипте монарх возложил на него всю ответственность... ежели неприятель двинется на Петербург, — «вспомните, — пишет, — что вы еще обязаны ответом оскорбленному отечеству в потере Москвы!..». Ждет опала Кутузова. Того гляди старик будет отдан под верховный суд.
И Жуковский вздохнул. Наступило молчание. Тогда Плещеев ловким маневром перевел разговор: стал рассказывать не без юмора, как Лёлик во время пожара Бонапарта видел рядом совсем и — что там Сеславин! — собирался его укокошить!.. Пистолета лишь не оказалось. Также о других приключениях Лёлика. Естественно, Жуковский загорелся живым любопытством и вмиг встрепенулся. А Лёлик расцвел: вот лишь когда его авантюры получили оценку! — поэт, один из первейших русских писателей, которому самим Кутузовым поручено создать воинственную песнь, внимает ему, и восторгается, и даже называет юным героем... А ведь родители только журили его и чуть не наказали за самовольство.
— А тебе, Александр, — сказал опять повеселевший поэт, — придется, пожалуй, музыку сочинять для моей новой «воинственной песни».
И когда за столом вино чуть взбудоражило воображение, когда сердца полностью раскрылись навстречу друг другу, проснулись лучшие чувства, восторжествовал бессмертный дух вдохновения. Жуковский достал свой дорожный, зеленой кожи, с золотым обрезом альбом с медным ромбиком на переплете и со звездочкой на замке. Перешли в кабинет. Свет был пригашен. Все сели. Умолкли.
— Представьте же, любезные друзья, воинский лагерь и посреди — обширную палатку. Высоким штилем говоря, шатер. Там, тут — костры и тихое пение. Время ночное. При лунном сиянии видно широкое поле меж скатами дальних гор. Вблизи холмы могильные с крестами...
— Ну конечно, какая элегия может обойтись без могил?
— Не язви, черная рожа. У палатки расположились воины разных чинов, ратники, ополченцы...
— Жертвенники...
— Не буду читать, копченый арап, коли на каждом шагу острословишь. Первый бокал поднимает молодой офицер, как я его называю, «певец»...
— В мундире поручика Московского ополчения.
— Нет! Ты просто несносен. Нина, воздействуйте на супруга!
Плещеев поклялся молчать.