Судьба Плещеевых полностью

Перед кончиной Анны Ивановны прибыла в Чернь тетушка Анна Родионовна, свою любимую Анюту проведать. Видимо, поняла в своем далеком Чечерске, что больная ее не зря вызывает, — видимо, хочет ей исповедаться перед смертью. Вдвоем они три дня разговаривали сокровенно. Замкнулись даже от него, Александра: не хотела Анюта новой тяготой тревожить его, лишнее бремя на него возлагать. Хватит — так она говорила — и без того он в жизни столько муки из-за нее перетерпел. Муки... не муки, а радость и счастье, счастье любви беспредельной, непостижимой, бессмертной... Оранжевые круги поплыли вокруг...

Письмо Жуковского, наидлиннейшее, — было написано с такою сердечною лаской, так чутко и нежно, что опять брызнули слезы. Слезы?! Ну что ж... Через два дня будет месяц, как скончалась Анюта, а он до сих пор не в силах найти равновесие. Он раньше и сам не догадывался, до чего любит ее.

Жуковский звал в Петербург; коли нет — обещал сам приехать, если удастся. Однако дела... Могут дела помешать. Недавно им получено назначение преподавателем русского языка к высокой особе — к прусской принцессе Шарлотте, дочери короля Фридриха-Вильгельма Третьего, невесте великого князя Николая Павловича. Жуковский был очарован привлекательными свойствами этой своей будущей ученицы, ныне получившей, после крещения, православное имя — Александра Федоровна. Есть надежда, что занятия с ним дадут ей пищу для благих размышлений. И дел! Главное — дел. Дел на благо России. Вот что пишет Жуковский:

...чувствую себя со всех сторон независимым: извне и внутри души. Честолюбие молчит, в душе одно желание доброго... могу действовать для добра; чувствую, что буду действовать бескорыстно. ...У меня есть то, что лучше всего на свете, — независимость. ...Способ получаю писать, не думая о завтрашнем дне.

Бедный поэт! Ну конечно, конечно, давно уже пришла для него крайняя надобность обеспечить себя. Все его деньги до копейки истрачены, жить, собственно, уже не на что. Помилуй бог, на приданое Саше Протасовой выделил одиннадцать тысяч — пришлось продать свое именьице недалеко от Муратова.

Увы, приезд Жуковского в Чернь очень сомнителен, свадьба великого князя вот-вот состоится, молодые переедут на время в Москву, и Жуковскому тоже вслед надо ехать — вместе с двором. Гм... с двором. Да! двор!.. Жуковский еще не знает, что это за скопище адское: двор... придворная камарилья...

Поэтому лучше, если бы Александр, «Черный вран», как Жуковский его называет, сам собрался к нему в Петербург, взял бы с собой всех детей — их надо во что бы то ни стало к столичному обучению определять.

Заботливость и задушевность письма тронули Александра. До чего же он стал слабовольным, чувствительным! Заставил себя продолжить послание к другу:

Милый брат! благодарю тебя за неоцененное письмо твое!.. — За тысячу верст, одна мысль, одно чувство! — Так, милый брат, теперь вместе со мною думаешь о том, что было для нее дорого в жизни, — о судьбе наших детей.

Ты хочешь уехать в конце этого месяца! Я прежде половины августа никак не могу выехать: Мурино в такой расстройке, что должно привести его в лучшее состояние. Итак, милый, боюсь, что приеду в Петербург тогда, когда ты уже будешь собираться ехать с двором в Москву или, может быть, мы совсем разъедемся. На счет детей (то есть мальчиков) нужно нам вместе потолковать. Ты лучше знаешь, что делать для их воспитания; скажи! так и будет.

В окно Александру Алексеевичу было видно, как на крокетную площадку перед флигелем высыпала молодежь: четверо его сыновей и старшая дочь, их двоюродные братья, четыре Вадковских. С ними их двоюродная сестра, Александрин Чернышева. Вслед вышла младшая дочка Протасовой, Сашенька. Ныне Воейкова. Направилась прямо сюда, к его флигелю. «Значит, за мной...» Плещеев быстро-быстро умылся, чтобы скрыть следы слез. По лестнице уже постукивали легкие каблучки. А он для встречи с девицами еще не подготовился.

— С поличным, с поличным поймала! — весело воскликнула Сашенька. — Ежели пудритесь, милый кузен, значит, дела идут на поправку, возвращаетесь к жизни.