Услышав эти слова, Александрин побледнела. Ее высоко поставленные узенькие брови и чуть припухлые в середине тонкие губы затрепетали. Она хотела что-то спросить, возразить... Но в этот момент сломя голову прибежала самоварная девка и позвала компанию чай пить. Саша и Машенька всех заторопили, напоминая, что матушка просто не выносит, когда опаздывают к накрытому столу.
Катерина Афанасьевна была далеко еще не стара — ей исполнилось всего сорок семь. Однако с тех пор, как ее Машенька вышла за профессора, доктора Мойера, и уехала в Дерпт, а ее Сашенька вместе с мужем, Воейковым, добившимся кафедры в Дерптском университете, тоже туда переселились и взяли с собою любезную маменьку, она почувствовала себя отжившей старухой, надела ватный пеньюар, бабушкин чепец и завела себе в Дерпте роскошное кресло, низкое, мягкое, с высоченною ушастою спинкой, с пюпитром для книги и подсвечником передвижным. На его широкие подлокотники можно было поставить кофейный прибор. Такое кресло называлось «во́льтеровским», по имени английского фабриканта мебели, изобретателя Уолтера, — никак не по имени Вольтера, философа и поэта. Она стала возить кресло с собой за тысячу верст — из Дерпта в Муратово, туда и обратно, — даже сейчас, на время кратких летних вакаций, когда вся семья решила навестить родную усадьбу.
На этом низеньком вольтеровском кресле Катерина Афанасьевна сидела за чаем, еле видная над столом. А на столе были расставлены бесчисленные вазочки, низенькие и высокие. В них множество разного сорта варенья. Для молодежи в Муратове чаепитие — сплошное раздолье, — ешь сколько хочешь, какого хочешь варенья. Для печенья и пряников места на столе не хватало. Поэтому были придвинуты еще два добавочных столика, чтобы как-нибудь разложить струдели с маком, с шафраном и тмином, бриоши по-аглински, дзяды рассыпчатые, сухари на простокваше, египетские плетенки, гедульдкухены по-франкфуртски, архангельские колобки и — обертух! Около прибора Воейкова бутылка домашнего рома из вытяжек украинского сахарного тростника. Чаепитие в доме Протасовой было священнодействием. Молодежь набросилась на лакомства с приглушенным урчанием маленьких зверьков. «О наивные радости наивного бытия!» — воскликнул Плещеев.
Когда рты занялись поглощением сладостей, Мария Андреевна обратилась к Плещееву с просьбой все-таки прочитать вслух новые стихи недавнего лицеиста, присланные Жуковским.
— Стихи не закончены, это только маленький набросок чего-то большого. Однако, ежели хотите, прочту.
— Пушкин, видимо, сомневается? — перебил запальчиво, как и всегда, Федик, младший Вадковский. — Значит, по его мнению выходит, что нету у нас...
Но кругом зашикали на него.
— Вот и все. На этом стихи обрываются. Пока нет ни развития мысли, ни ответа на мысль. Жуковский на лету, на слух, записал.
— Ну, что бы там ни было дальше, но... Теодор верно сказал, — вдруг заговорила взволнованно, как и всегда, Александрин, — Пушкин молод еще, плохо знает общество наше. Есть в отечестве у нас... есть герои... Война памятна до сих пор... Люди с благородной душой существуют... есть... с душою возвышенной... с верным умом... и свободным... свободным... Она захлебнулась в избытке эмоций и, оборвав себя на полуслове, умолкла.
Воейков тем временем перелистал свою маленькую записную книжечку и начал быстро читать несвязные французские строки, подражая задыхающимся, скачущим в обрывистых ритмах интонациям Александрин:
Александрин слушала, вся помертвев, вытянувшись, словно тростинка. А Воейков, будто не замечая ее смятения, продолжал: