Внизу все его ожидали, сидя на садовых скамейках с крокетными молотками в руках: кругленький Мойер, «доктор очкастый», Маша, его молодая жена, и Воейков, муж Сашеньки.
— Что же пишет Жуковский?
Плещеев хотел пересказать содержание письма, однако молодежь его заждалась: всем хотелось играть.
— Но когда ж мы начнем, наконец? — послышался нетерпеливый возглас Александрин Чернышевой, тоненькой, хрупкой, светловолосой девицы с необъятным взглядом глубоких, темных глаз, в которых так и просвечивало напряженное, зыбкое биение жизни. До чего же изменилась за последние годы эта прелестная семнадцатилетняя барышня, как будто так недавно еще читавшая в образе девочки-нимфы плавные строфы Жуковского: «Уж вечер... облаков померкнули края...»!
Молотки застучали. Шары покатились... Игра началась. Сашенька Воейкова порывисто стучала своим молоточком и легко, изящно, как бы шутя, стала прогонять шар под воротца.
Плещеев залюбовался, как славно его Лёлик играет в крокет. Поджарый, подобранный, он отрывисто, сильно бил краткими ударами молотка по шару, и тот повиновался его воле точно, беспрекословно.
— Но все-таки, о чем пишет Жуковский?..
— Он мне сообщает, что в Петербурге учреждается новое министерство. Министерство духовных дел и народного просвещения.
— Понятно, — саркастически усмехнулся Воейков. — Государь-император располагает, что между делом церковным и делом образования должна существовать духовная связь. Единый надзор под святыми крылами молитвы.
— А кто во главе нового министерства?
— Конечно, любимец царя — князь Александр Николаевич Голицын.
— Хм... — еще ехиднее усмехнулся Воейков. — Следовательно, наш милейший Александр Иванович Тургенев, друг закадычный Жуковского, да и ваш, Александр Алексеевич, будет теперь, как директор Департамента иностранных вероисповеданий, под началом Голицына?
— Да-а... Бедный Тургенев!
— Ну, не-ет, Тургенев не бедный. Тургенев всеяден. Теперь влияние и значимость Тургенева еще более упрочатся.
Но тут Воейкова позвали играть — настал его черед. Хромоногий и кособокий, он промахнулся сразу перед вторыми воротами, попытался поставить шар в позицию, но и это не удалось. Плещееву показалось, не выпил ли он за обедом лишнюю рюмку. Махнув сердито рукой, Воейков вернулся к скамеечке, всерьез обозленный на молоток, на игроков и на себя самого.
— На кой леший мне сдался этот крокет! Забава для недорослей и вольноплясов! Рассказывайте дальше, Плещеев, что там пишет Жуковский.
— Прислал он стихи. Нет, не свои. Какого-то молодого поэта. Только-только в июне выпущен Царскосельским лицеем и на днях вступил служить — в Коллегию иностранных дел, где я тоже некогда, при Безбородке, подвизался, — бр... там этот юный поэт скоро превратится в подьячего... его фамилия Пушкин, он племянник Василия Львовича Пушкина, тоже поэта.
— О юноше Пушкине мы уже в Дерпте слыхали, — сказала Мария Андреевна, недавняя Машенька. — Списки стихов его ходят у нас по рукам.
Плещеев развернул лист бумаги, но тут его позвали играть. Он отказался: после кончины Анюты ему было трудно — и как-то невместно — принимать участие в общих забавах. Однако молодежь его обступила и заставила взять молоток.
Шар покатился. Сам на себя удивляясь, Плещеев, удачно крокируя, миновал одно за другим все воротца и вышел в разбойники. Раздались рукоплескания. И тогда невзначай вошел он в азарт. Вдруг почувствовал, что все его мускулы, все тело ему повинуется, как в юные годы. В крамольной роли разбойника он стал носиться с шаром по площадке, разгоняя всех противников далеко за пределы игровой черты. Он испытывал почти наслаждение: широко-широко размахнуться тяжелым молотком и потом с разлету что есть силы ударить. Шары отлетали на огромное расстояние за дорожку, в густую траву, за деревья. Поэтому многие там застревали.
Шар Александрин Чернышевой оказался в кустарнике. Когда настал ее черед, она ударила, но напрасно: густые побеги смородины остановили бег ее шара, и он откатился обратно. Александрин рассердилась.
— Я и не знала, mon oncle, что вы можете быть таким... недоброжелательным, — сказала она с дрожью в голосе.
Плещеев даже смутился.
Но тут по-французски, достаточно громко, начал считывать по бумажке Воейков, очевидно что-то цитируя, с колючей иронией: