— Что это?.. что это... откуда у вас?.. — зашептала Александрин, с глазами, полными слез. Но Воейков не слушал:
Порывисто поднявшись, так что стул упал, Александрин посмотрела в упор на Воейкова прищуренными, презрительными глазами. На низком, бархатном регистре, для всех неожиданно, крайне спокойно и тихо сказала:
— Вы, Александр Федорович, о‑мер-зи-тель-ны. Вы гадкий, подлый карла. Вот вы кто! — И ушла.
Присутствующие недоуменно замолкли. Воейков тихонько хихикал — и все поняли, что здесь виновата бутылочка, стоявшая перед ним.
— Ни-че-го не понимаю, — заговорила Катерина Афанасьевна. — Что это вы такое читали, Александр Фе-о́-дорович? — Она сделала ударение на «о».
— Я читал две первые страницы
— Что такое?.. Почему она находится у вас... сия лихорадка?
— Лежала в гостиной, беспризорная, видимо, забытая автором. Я выписал то, что мне показалось забавным.
— За-бав-ным?..
Все молчали. Поступок Воейкова не подходил ни под какие первобытные нормы порядочности.
И вдруг не вставая тихонько заговорил — Плещеев так и обмер, — заговорил его Лёлик! молчальник! самый сдержанный и скрытный среди молодежи. Алеша сказал всего только несколько слов, теребя и комкая кружевную салфетку:
— Вы знаете... Александрин права... Вы — воистину карла... бесчестный и грязный...
Что тут произошло!.. Воейков вскочил. Лицо было покрыто белыми и красными пятнами. Бросился на Алексея. Но его не пустили. Женщины взвизгнули. Сашенька плакала. Юноши возмущались.
— Молокосос! — орал Воейков. — Я бы его вызвал к барьеру... если бы он был... совершеннолетним!.. недоносок!..
Это слово хлестнуло всех, словно плетью.
Тогда поднялся Плещеев, холодный, надменный.
— Принимаю ваш вызов — за своего сына... Он и в самом деле несовершеннолетний. — Тут Катерина Афанасьевна ахнула громко. — А вы, доктор Мойер, согласитесь быть моим секундантом?
— Почту за высокую честь.
Машенька, тихонько подойдя, мягко положила руку на плечо Воейкова, и он вдруг обмяк.
— Александр Алексеевич... — промямлил он, — я... я погорячился... На меня нашло сумасшествие, как на Александрин... Прошу... нижайше прошу не сердиться... простите... — он всхлипнул, — и вы, Лёлик, юноша благородный, простите... все, все уж как-нибудь... Сморкаясь, снял очки и направился, прихрамывая, к выходу. У порога остановился: — Александрин я тоже буду умолять о прощении. — И ушел.
— Вот, всегда он такой! — всхлипнула Сашенька.
— Ах, какой вздорный муж у тебя! — с горечью сказала Катерина Афанасьевна и, поникшая, словно убитая, утонула в своем мягком низеньком кресле.
Настроение было испорчено. Добрейший доктор Мойер чуть-чуть покряхтел, прошелся к окну, к торшеру, поправил в вазе цветы, сел к фортепиано и бравурно заиграл — однако на этот раз не Бетховена, нет, — марш Семеновского полка.
К Плещееву тихонько подошел Алексей:
— Примите... Примите низкий поклон... и признательность, батюшка... за поддержку... Я знал всегда... что вы человек необъятной души... Спасибо вам... — И быстро ушел.
Александр Алексеевич, вернувшись к себе, пытался закончить письмо, но не мог — мысли его разбегались и куда-то вдруг уплывали. Анюта!..
Побродил по флигелечку, по маленьким комнатам, по терраске, вышел в сад, добрался до леса. Образ Анюты, единственного, самого верного друга жизни его, реял повсюду.
Нежная-нежная тень!.. оставайся со мной до конца!..
Ужинать не пошел. Слушал, как в гостиной колоннадного корпуса неугомонный доктор Мойер играл. А теперь уж Бетховена. Ну конечно Бетховена! Струны пели то мучительно-сладостно, то мощно и буйно. Потом опять донеслись рыдающие звучания скрипки — Федик Вадковский. Вспомнилось, до чего Анюта любила этого взбалмошного племянника своего, любила, когда он играл — певуче, мягко и чисто. А затем вдруг занесется и поскачет неистово, дико, воинственно, ныряя в дерзкую баталию звуков, сцепившихся между собой...