— Ну что ты, Алеша? Цену ты знаешь? Может, задумал купить еще диадему, в которой горит один только камень, подобно звезде Алтаир, то есть кусочек алмаза в восемьдесят каратов с прозвищем Кулланен? А также сервиз «зеленой лягушки» с изображениями ныне уж разрушенных аглинских замков и монастырей. Таких изображений теперь даже в Англии нет.
— А все-таки птичьи высвисты интересней. Был у меня один солдатик знакомый, тоже свистал наподобие соловья. За отчизну сражался. А потом я видел его без руки, без ноги, батраком на тяжелой работе у хозяев его. Что ты скажешь? Это тебе не сервиз «зеленой лягушки».
Вспомнил он и Сергея, бывшего послушника. От Сергея время от времени приходили в Чернь письма. Новый хозяин выменял его у соседа на девку с придачей коляски, а сосед увез его в Петербург и там, разорившись, продал на аукционе какому-то капитану Касаткину. Капитан назначил Сергея на должность своего камердинера и секретаря. Но знаний латинского языка применить ему, конечно, и здесь не пришлось, а мертвые языки забываются; об учении все думы он бросил.
Теперь, в Петербурге, Лёлик решил непременно его разыскать.
Ах, Петербург!.. Что-то ждет его самого в Петербурге?..
Вечером трое — Плещеев, Алеша и Федик Вадковский — долго стояли у входа в театр, ждали Захарушку и Александрин.
Наконец они подошли. Александрин и Захарушка, юноша чуть восточного типа, сдержанный, как и всегда, высокий, складный, с благородной, непринужденною выправкою гвардейца, обращали на себя внимание публики.
Чудовищная пестрота в убранстве театра, такая привычная для Плещеева, ошеломила Алешу. Он возмущался вычурной пышностью огромной, в два яруса, царской ложи. С ее обеих сторон — коринфские золотые колонны; на капителях вместо акантов театральные маски. Внутри — пурпурный бархат, золото бахромы, шнуров и кистей; наверху — резной двуглавый орел и огромная, тяжелейшая золотая корона. Эта ложа всех подавляла вокруг, даже когда царской фамилии не было в зале.
Плещеев сегодня пошел на спектакль, который когда-то знал наизусть: на Капнистову
Но Плещеева сегодня ожидало разочарование. Артисты плохо играли. Яковлев недавно скончался. Не было ни Михайловой, ни Рыкалова, ни Крутицкого. Все, все они умерли. Автор пьесы, шестидесятилетний Капнист, пока еще числился при департаменте народного просвещения, но уехал доживать свой век на Украину, в любимую свою Обуховку. Его соратники Львов и Державин, положившие всю свою страсть и энергию, чтобы поставить и напечатать эту комедию, увы, тоже скончались. С их одобрения и создавалась Плещеевым песенка взяточников... Грустно.
Тема пьесы была жива и сейчас. «Сатурналии» и «вакханалии» крючков и подьячих в России, как Вяземский их называет, до сих пор все те же, какими были и двадцать, и сорок, и две сотни лет назад. Подьячего ничто не берет. Хотя нынче и не было в зале ажиотажа первых спектаклей, зрители волновались и вслух возмущались наглостью чиновников-стяжателей. «Но что из того?.. — думал Плещеев. — Пройдут еще двадцать, и сорок, и две сотни лет, но чиновники и подьячие выживут невредимыми, непобедимыми».
С волнением ждал Александр Алексеевич, когда прозвучит его песня. Начался третий акт, сцена пьяной оргии взяточников. Попойка в полном разгаре. Звучный баритон затянул:
да, да! его это песня!.. его! Кто-то из старых актеров запомнил мелодию и передал, по традиции, новым... Ведь на ноты ее положить никто не удосужился.
Так же свет пригасили, так же пылает огнем чаша, полная пунша, и судейские начали очумелую пляску вокруг синего пламени на подносе, поднятом высоко над головой.
«Может быть, Лунин был прав, и я не зря на свет появился — что-то мною все-таки привнесено, пусть безымянное...»
Он даже ничего не стал рассказывать юношам. Не знают?.. Ну и не надо... Если бы не их увлеченность спектаклем, он ушел бы, не дожидаясь последнего акта.
После