— Ну, не хвастайся. Вольные мысли свили гнездышко прежде всего в нашем Семеновском. Лучшие офицеры там объединились в артель. Но государь, проведав о том, велел артель прекратить. А после того, в прошлом году... и Федя осекся.
— Что в прошлом году?.. договаривай.
— Члены нового Общества поклялись над крестом и Евангелием молчать о тайнах содружества. А за измену или даже нескромность — яд или кинжал.
— Тебе-то откуда это известно?.. Федик, а ты не выдумываешь?
— Старшему брату Ивашу было предложено вступить в это Тайное общество. Но Иваш, болван, отказался.
— Я бы не отказался.
— Я тоже. Год назад положено было начало. Назвали себя Союзом спасения.
— Спасения?.. Почему?.. Спасать кого собираются?
— Россию. Ее почитают стоящей у пропасти, погибающей. Главные цели: освобождение крепостных и введение конституционной монархии.
— Государь не согласится.
— Коли не удастся исторгнуть у него конституцию, то ради ускорения... прибегнуть...
— Прибегнуть?.. к чему?.. Что же ты замолчал?..
— Это Лунин твой предложил — его тоже ввели в Тайное общество, — он предложил... собраться отрядом, маски надеть и подкараулить царя на Царскосельской дороге.
— В масках?.. Зачем?.. Чтобы... убить?
— А для чего же еще?.. Однако с Луниным не согласились.
— Не потому ли он и уехал?
— Я тоже так думаю. Лунин — самый отчаянный. Иваш говорит, будто, кроме того, еще вторая Священная артель существует. Но я и так слишком много тебе наболтал. Ты и не подозреваешь, какая это тайна. Впрочем, я уверен в тебе. Ты, Алексей, молчаливый. В тебе сидит некое зернышко, я его еще не раскусил, да и вряд ли когда раскушу, потому что это не зернышко, а ядро, начиненное взрывчатым порохом. И я порою боюсь, что в тебе ядрышко это взорвется.
— Насчет ядрышка я не знаю, однако ты прав: я умею молчать. Это в отца. Странно: мы с тобой ходим по Сенатской прославленной площади вокруг блистательного монумента Петра, величайшего императора, он даже отделен от гуляющих высокой решеткой, а говорим... говорим... об убийстве монарха.
— Цареубийство не цель. Твой Лунин сказал, оно только средство. Чтобы исторгнуть у правительства конституцию.
Плещеев на Невском был поражен. Лёлик — тоже, естественно. Федя молчал. Коляски, запряженные холеными лошадьми в мундштуках и с кутасами, в шорах, с постромками, без дуги, катят по Невскому. Кружится голова от разнообразия экипажей! Брички, фаэтоны, кабриолеты, кэбы, ландо, брумы, купэ, визави, шарабаны, берлины, виктории, тильбюри — их даже по названиям не запомнить. Лакеи на запятках с бичами — в казакинах, венгерках с серебряными и золотыми шнурами. Вон катит карета наподобие веера, а на головах лошадей кокарды и уборы из страусовых перьев.
Гайдуки, егеря, верховые жокеи, форейторы кричат по-прежнему, как при Екатерине: «Пади-и‑и!.. Пади-и‑и!..»; по-прежнему одеты греками, черкесами, арабами — все прихоть хозяев. По-прежнему в экипажах выставляют свою красоту полуобнаженные, наподобие античных богинь, блистательные женщины в кружевах и муслинах. Рядом сидят камергеры в расшитых золотом мундирах; бравые гвардейцы в бахроме эполет; многие — с аксельбантами; у ног — борзые, сенбернары, мопсы, болонки.
«Не вернулся ли осьмнадцатый век?..» — думал Плещеев. Только люди другие. Вон скачет верхом «золотая молодежь», прожигатели жизни, в цилиндрах и фраках — зеленых, коричневых, синих; их пальцы сверкают алмазами, их стэки — золотом и серебром набалдашников.
У юношей глаза разбегались. Алмазами блещут витрины. Ювелирные лавки. В них австралийские самоцветы, изумруды Колумбии, бриллианты, белые, синие, черные, купленные у индийского раджи, персидские ожерелья из дымчатых или искристых топазов, беломорские лунные камни с сиреневато-зеленым отливом, наподобие моря и неба, пятицветная орская яшма, панделоки из рубинов, темно-красных, напоминающих кровь. Какое богатство! Умов помрачение. Внушительного вида швейцары охраняют оконные стекла, чтобы их кто-нибудь не разбил.
И рядом на столбе наклеены рукописные объявления, каждое с адресом: «Продается аглинский волнистый комод, там же сыры пармезан, лимбургский, швейцарский, зеленый, белый, голландский, кругленький»; «Продается булано-пегий скакун и каперсы, оливки, анчоусы»; «Продается лифляндская девка, карета, осетрина и стельная корова»...
Плещеев читать объявленья не стал, но мальчики задержались.
«Продаются птичьи высвисты от соловья до малиновки, которые издавать научился человек 16 лет, он же сапожник и волосы чесать умеет, 300 руб.»; «продаются Арапского племени куры, кои 4 раза в год выводят цыплят, также рыжики в натуральном желе»; «продается малый 25 лет хорошего виду, искусен певческой науке, сочиняет концерты, регент, играет на флейт-траверсе, на скрыпке и на басу».
— Федя, сложимся, купим этого малого. И дадим ему вольную.