Позже выяснилось, что многие таланты, так восхищающие меня в «ленинградцах», присущи и мне. Выяснилось, что я не зря полгода прожил в униженном положении с ними в комнате. Я многому у них научился.
На четвёртом курсе наш постоянный автор Володя Салюк устроил саботаж, отказался писать сценарий – не знаю, может, цену набивал, может, действительно ему надоело. Я сел и за две ночи сочинил капустник – один из самых удачных в истории студии, как утверждали старожилы. А ведь всего пару лет назад я вообще не понимал природы юмора, был просто дремучим по этой части. Я не только не представлял, как достигать комического эффекта, я многих анекдотов толком понять не мог, когда в Москву приехал на учёбу. Приходилось либо ждать, когда растолкуют, либо в сторону отойти и размышлять, в чём же там соль.
Что бы сегодня ни говорила Вера, будто она сумела уже на первом курсе рассмотреть меня будущего, нужно понять: наш брак был абсолютным, стопроцентным, безусловным мезальянсом. Новый союз поставил в тупик однокурсников, но когда об этом узнали педагоги, они просто ахнули. В педагогической среде глаз у людей намётанный, заранее знают, что кому уготовано. Перспективы Алентовой виделись совершенно по-другому. В театральной среде на такие вещи смотрят специфически. Когда, например, Ира Мирошниченко чуть ли не день в день с нами расписалась с драматургом Михаилом Шатровым, мы, её однокурсники, недоумённо переглянулись: он ведь пожилой человек, на десять лет старше. Но педагоги, наоборот, поощрительно кивнули: правильно, мол, хороший вариант. Для нас, сверстников Иры, это был какой-то нравоучительный сюжет, заимствованный из драматургии Островского, а педагоги на подобные союзы насмотрелись в реальной жизни, а потому ничуть не удивились. А вот брак с Меньшовым – это действительно из ряда вон. Вера претендовала на звание первой красавицы института, и тут такое. Среди студентов даже распространился слух, будто бедная Вера приняла столь трагическое решение под угрозой шантажа. Слух этот – крайность, хотя и характеризует отношение к нашему браку. Большинство считало: Вера совершила фатальную ошибку, загубила жизнь. Её акции резко снизились, и позже брак со мной печальным образом отразился на её послевузовской карьере…
В медовый месяц, во время наших нескончаемых ночных разговоров мы рассуждали о судьбе, которая подтолкнула нас друг к другу. Я даже нашёл мистическое объяснение, почему столько лет не мог поступить в институт. Окажись мы с Верой на разных курсах, и уж тем более в разных вузах, ни за что бы нам не встретиться и тем более не сблизиться. Был единственный шанс – учиться вместе, чтобы возникли ситуации, когда приходится делать совместные этюды, репетировать отрывки и в каком-то из них даже целоваться. Всего этого не случилось бы, если бы и Вера поступила с первой попытки. Как ни странно, её не приняли, правда, после экзаменов к Вере подошёл сам Вениамин Захарович Радомысленский, взял за руку и сказал: «Девочка моя, приезжай на следующий год, мы тебя возьмём». Замысел верховных сил просматривался ещё и в том, что у нас обоих отцы – Валентины Михайловичи. Так что в Валентинов день мы вспоминаем своих родителей.
Однако гораздо важнее мистических совпадений оказалась солидарность в реакции на курсовые конфликты. И это было удивительно, ведь во время наших ночных разговоров мы лучше узнали друг друга и выяснилось, что мы во многом очень непохожие люди, порой с противоположными представлениями о жизни. Но Вера всё-таки с самого начала стала на мою сторону, хотя по своему опыту была скорее ближе к моим оппонентам.
Почему же она меня выбрала? Я долго размышлял об этом. Думаю, она меня приняла как справедливого человека.
Начало нашей самостоятельной жизни ознаменовалось важным событием: мы купили кастрюлю. Соблазн был велик: всё-таки домашняя еда – это хотя и затраты на приобретение ёмкости, но зато серьёзная экономия в будущем. Тем более, Вера сказала, что знает, как варится борщ.
Мы отправились за нашим первым общим имуществом в магазин, взяли, ни больше ни меньше, пятилитровую кастрюлю, потом заскочили за мясом, и Вера сказала продавцу со знанием дела: «Двести грамм». Я робко заметил: «Вера, по-моему, на такую кастрюлю мало». «Да нет, я же знаю, сколько надо», – ответила молодая жена. Она где-то уже навела справки, а потому была категорична. Немного смущаясь, мясник переспросил: «Двести грамм?» Потом ещё раз переспросил, но в конце концов отрубил, сколько просят.
