Удалось посмотреть замечательную постановку Дзеффирелли «Ромео и Джульетта». Помню, там была блистательная мизансцена, и мне кажется, я именно тогда в полной мере осознал, что такое волшебство театра – первая встреча Ромео и Джульетты на празднике у Капулетти. Ромео оказался на балу, увидел Джульетту, потрясён её красотой, следит за нею, скрываясь под маской. И вот на балу для развлечения публики появляется певец и исполняет песню; он стоит в центре сцены, гости слушают его, окружив, а за гостями, выглядывая из-за их спин, двигаются по кругу, пытаются найти друг друга глазами и постепенно сближаются Ромео и Джульетта. Это было замечательное решение, Дзеффирелли его и в фильме оставил, но всё же в театре это выглядело намного эффектнее. Джульетту прекрасно играла Анна Мария Гуарньери – ей было уже за тридцать, но актрисе повезло с конституцией: фигура полуподростка-полуженщины. Блестящая была постановка, превосходная актёрская работа.
Тогда же, в 60-е, удалось увидеть спектакль одного из итальянских антрепризных театров «Шесть персонажей в поисках автора», познакомиться с новой для нас драматургией Луиджи Пиранделло. Мне кажется, что нашумевшая постановка 80-х Анатолия Васильева во многом навеяна впечатлениями от того итальянского спектакля.
Приезжал в СССР Питер Брук, привозил фантастически мощный спектакль «Король Лир». Вдруг мы увидели персонажей из XV века, высший свет, королей в совершенно неожиданном облике – грубых одеждах из плохо обработанной кожи, а декорация под стать одежде – из какого-то мятого железа и шкур. Это решение было настоящим прорывом.
Нас, студентов, пустили на репетиции Брука, и мы оказались поражены тем, как солидные холёные артисты, пришедшие на репетицию нарядно одетыми, были готовы по первому требованию режиссёра сбросить пиджак и валяться по полу, если такая задача ставилась постановщиком. Залы на его спектаклях были заполнены театральной Москвой – звёздами сцены и кино. Со стороны пробиться туда было невозможно: представителей театрального сообщества оказалось достаточно, чтобы обеспечить аншлаг.
Приезжал в Советский Союз и сэр Джон Гилгуд, знаменитый артист, собравший, кажется, все имеющиеся премии: «Эмми», «Грэмми», «Оскар». Он выступал с монологами из Шекспира, и, когда показывал Ромео, сокрушающегося над мёртвой Джульеттой, он говорил, говорил, говорил, и в какой-то момент у него из одного глаза брызгала одна слезинка. Только одна. И всегда она возникала в определённом месте спектакля. «Ты видел? Видел?» – шептали зрители зачарованно друг другу. Это был, разумеется, точно рассчитанный, виртуозный трюк. Даже свет выставлялся так, чтобы отблеск слезы оказывался заметнее из зала, и определённым образом подогнана мизансцена, чтобы в нужном месте в нужное время наиболее выигрышно показать своё искусство. Мастер!
Это было демонстрацией превосходства «школы представления» в стране, где укоренилось противоположное направление – «школа переживания». За фокусом антагонистического учения следили из зала с особенной ревностью и любопытством. Правда, со временем мы свыклись с мыслью, что по большому счёту нет ни того, ни другого направления, а существует нечто вмещающее в себя и технику, и вдохновение, и искренность, и расчёт.
Запомнилось, как приезжал в Москву французский «Театр де ля сите» режиссёра Роже Планшона. Выступали французы на сцене Театра Советской Армии, но на них народ почему-то поначалу не пошёл, и тогда была устроена целая рекламная кампания. Артисты вышли на улицу Горького в костюмах из спектакля «Три мушкетёра», прошли по самому центру Москвы с криками и завываниями, после чего зал оказался битком. Выяснилось, что перед нами настоящее театральное открытие, как когда-то стал открытием вахтанговский спектакль «Принцесса Турандот». На огромной сцене Театра Советской Армии французы с удивительным изяществом разыгрывали всем известную историю «Трёх мушкетёров», демонстрируя лёгкость, изобретательность, нашли условность, когда не нужны ни живые лошади, ни взаправдашние кареты, а можно обойтись стульями да палками, и при этом без всякого ущерба зрелищности, а даже наоборот, лаконичные образные решения впечатляли больше любого нагромождения реалистических деталей.
Много что нам удалось посмотреть в эти годы. Мы с Верой были завзятыми театралами, а ещё ходили в Дом кино. Чаще инициатива исходила от меня, и Веру я тянул не без тайной мысли использовать её выдающиеся внешние данные: эффектной девушке гораздо проще добыть билет. Мы расходились на подступах к театру или кинотеатру, Вера отправлялась решать вопрос, а я вставал на пути движения публики и уныло спрашивал лишний билетик. Все мне отказывали, а через 10–15 минут появлялась Вера, игриво неся билеты буквально в зубах, как дрессированная собачка. Счастливые, мы шли в зал смотреть фильмы Московского кинофестиваля или на какую-нибудь Неделю – французского, итальянского, американского кино.
