Соня колебалась. Растягивая время, взяла со стола карманное кругленькое зеркальце и стала зачесывать гребнем к затылку пряди рассыпающихся русых волос. Решив, наконец, что Федор обо всем догадался и таиться дальше бесполезно, она строго проговорила:
— Обязанности? Входи в доверие к гитлеровцам, вживайся. Когда понадобишься, тебе скажут, а пока… слушай, запоминай, передавай мне — там, где ты будешь, зреют планы по борьбе с подпольем, с партизанами. Понял?.. Больше ты никого не знаешь. Понял?.. И осторожен будь, понял?
Зоммер нежно обнял Соню. Преданно заглянув ей в глаза, сказал:
— Понял. Все понял. — И угрожающе, полный ненависти к оккупантам: — Мы здесь такой тарарам гитлеровцам устроим… как наши отцы в гражданскую войну в тылу у белогвардейцев…
— Устроим, устроим, — оборвала Соня, высвобождаясь из его рук, а на лице у нее, в глазах было написано такое, будто она в чем-то провинилась.
— Тогда надо амуницию приводить в порядок, — выпуская Соню и не замечая ее состояния, пошутил Зоммер и кивнул головой на кушетку, где лежал сверток с немецким обмундированием.
На кухне Сонина мать готовила обед. Соня раздула утюг. Зоммер взял его у нее и, чтобы угли горели жарче, вышел на крыльцо и стал размахивать им из стороны в сторону. Воздух попадал через щели в утюг, из них, посвистывая, выбрасывались мелкие искры. Когда утюг разгорелся, Зоммер пришел в комнату и стал гладить обмундирование. Соня посмотрела-посмотрела и взялась сама. Зоммер поглядывал, как ловко у нее получается. Заговорил, все еще размышляя о своей работе в комендатуре:
— Я часто думаю… Знаешь, в чем настоящий патриотизм? — И сам ответил: — Патриотизм — это когда человек во имя Родины, Отечества забывает о себе… делает все так, что потомок не плюнет ему на могилу.
— Ну уж и так! — не согласилась Соня. — Патриотизм, он классовый. Возьми Ленина. Он думал о потомках не так. Он делил их на социальные группы, думал о социальной справедливости, об угнетенных и знал, что они останутся благодарны ему вечно… — Разглаживая рукав, она на минуту смолкла, потом произнесла: — Мне, например, важно не то, что подумает обо мне потомок вообще, а то, что подумает мой единомышленник. Вот его-то благодарности и надо заслужить, а не вообще потомка.
Соня, закончив гладить, сказала улыбчиво:
— На-ка примерь, философ.
Обмундирование оказалось чуть тесновато. Позвали посмотреть мать. Та, презрительно скривив губы, сплюнула и ушла на кухню. Соня поглядела на одетого в гитлеровское обмундирование Зоммера, и ей вспомнилось: решив выходить за Федора замуж, она сказала об этом матери, та разволновалась, долго молчала, а потом не то с упреком, не то с болью произнесла: «Значит, и фамилия у тебя станет Зоммер. Не понимаю я вашей жизни: мы, бывало, дорожили своим родом-племенем, держались за него, у вас же… подумала бы, и дети-то ведь у тебя нерусские пойдут?!» Соня тогда обиженно укорила про себя мать: «Отсталая еще ты у меня, вот что я скажу». Сейчас же осознала вдруг, что мать хоть и малограмотная, но с умом.
Зоммер поглядывал на Соню. Обмундирование, казалось ему, обжигает не то что тело, а всю душу. Хотел уже сказать об этом Соне, но та опередила его.
— Мама у меня сознательная, — виновато усмехнулась она и стала объяснять: — Вчера, когда тебя вызвали туда, она говорит мне, будто проклинает: «Бессовестные вы оба. Повесить вас мало за такие за ваши дела: мыслимо ли, на службу к этим душегубам идти!» — и замолчала, увидав в дверях мать.
Загородив собою проход, она стояла в дверях и перебирала трясущимися руками край фартука. Враждебно глядела на обоих. Ее губы подергивались. Произнесла:
— Вам, господа разлюбезные, куда подавать-то? Сюда, может, или на кухне по старинке столоваться будете?
Зоммер побледнел.
— Какой красавец! — залилась притворным смехом Соня.
Она подлетела к матери и обвила ее — маленькую, худенькую — руками. Говорила, захлебываясь:
— Ой, ну какая ты у меня, мамуся, умница!.. Ой, ну все, как есть, понимаешь! Все, все!
Но Сонина проделка не утихомирила материнское сердце. Оно, поняла дочь, могло быть и очень жестким, даже к своему ребенку, когда он начинает делать не то.