– Во-первых, сон, где она – орех. И другой, где она называет себя желудем. Помнишь их? Она пишет, что она маленькая, сжавшаяся в комочек в твердой скорлупе, и ее несет течением. Думаю, это она провидела проход сквозь столпы Силы.
– Проход сквозь что? – не понял Брэшен.
– Сейчас я говорю с Фитцем. Если вам интересно, я потом все объясню.
Брэшен неохотно смирился, откинулся на спинку стула и набычился.
– Это всего лишь один из возможных смыслов, – ответил я тоном не более любезным, чем выражение лица Трелла.
– Кроме того, есть сон о свечах. Фитц, я знаю, что ты взял с собой несколько свечей Молли. Ослепнув, начинаешь остро чувствовать запахи. Я даже могу сказать, когда ты доставал их и держал в руках. Сколько их у тебя?
– Только три. Сначала было четыре. Одна потерялась, когда на нас напал медведь. Вы со Спарк сбежали в столп, а мы потом собрали что смогли. Но многое было разбросано, поломано и испорчено. Я нашел только три…
– Помнишь сон Би о свечах? Найди его в дневнике, пожалуйста.
Я нашел. И медленно прочел вслух. Улыбка постепенно проступила на его лице. Волк и паяц. Даже я не мог отрицать, что это означало нас с Шутом.
– Три свечи, Фитц. «Не знают они, что она средь живых». Би увидела во сне развилку судьбы. Когда ты потерял свечу, это каким-то образом изменило ее участь. Возможно, благодаря этому Би осталась в живых.
Я сидел, едва дыша. Все это слишком нелепо, чтобы быть правдой. Меня охватило странное, но сокрушительное чувство – не надежда, не вера, но нечто, чему я не знал названия. Словно мое сердце вновь забилось, словно легкие вновь наполнились воздухом после долгого удушья. Я так отчаянно хотел верить, что Би все еще жива…
Вера смела мою крепость осторожности и здравого смысла.
– Три свечи… – слабым голосом выговорил я. Хотелось плакать, смеяться и кричать одновременно.
Три свечи означали, что моя дочь жива.
– С чего ты взяла, что я стану помогать оборванке вроде тебя? – Женщина отпила чая и свирепо уставилась на меня. – Ты выглядишь в точности как одна из тех неприятностей, которые я всю жизнь стараюсь обходить стороной.
Она не улыбалась. Не говорить же ей, что я выбрала ее, потому что она женщина, и я надеялась, что у нее доброе сердце. Пожалуй, она скорее оскорбится, чем смягчится, услышав такое. В желудке у меня было так пусто, что меня рвало желчью. Я старалась сдерживать дрожь, но силы мои были на исходе. Все, что у меня осталось, – это воля. Тело мое слишком ослабло для любых проявлений храбрости.
Ответила, стараясь, чтобы голос звучал ровно:
– Я видела, как в начале нашего пути вы продали старика, умевшего читать и писать. Он сам написал на себя купчую. Я заметила, что вы выручили за него хорошую цену, хотя он старый и ему, наверное, уже недолго осталось.
Женщина кивала, но продолжала слегка хмуриться. Я постаралась встать как можно прямее:
– Может, я еще маленькая, но я сильная и здоровая. Я умею читать и писать. А еще я умею срисовывать или рисовать то, что попросите. И хорошо считаю.
На самом деле с числами я не очень ладила, но решила, что немного прихвастнуть не повредит. Если уж продаваться в рабство, надо выставить себя в наилучшем свете и получить хорошую цену.
Женщина поставила локоть на камбузный столик. Мне стоило огромного труда подловить ее в одиночестве. Пришлось выслеживать ее целый день, перебегая от одного укрытия к другому, чтобы наконец увидеть, как она задерживается за столом, когда все остальные торговцы уже расходятся, набив брюхо. Наверное, она нарочно приходила попозже, чтобы поесть в одиночестве, без сутолоки и чужого чавканья. Я пробралась на камбуз после завтрака, когда схлынула толпа. Тарелка с остатками еды стояла перед женщиной. Я старалась не пялиться туда, но она отпечаталась у меня в памяти с первого взгляда: корочка хлеба с остатками масла и капля подливки, которую мне так хотелось подобрать хлебом или хотя бы пальцем. Остатки овсянки по стенкам миски… Я сглотнула.
– И у кого прикажешь тебя купить?
– Ни у кого. Я сама себя продаю.
