В этом пугающем осознании я внезапно увидела, как каждое действие, которое мы предприняли, подтолкнуло нас к этому месту, времени и к этому событию. Даже сегодня утром имелись тысячи возможностей выбрать другой путь, который не привел бы нас к этой кровавой развязке. Двалия могла бы предпочесть остаться леди Обретией и направиться в гостиницу ожидать своего капитана. Она могла бы отправить птицей послание Симфи и устроить тайную встречу. Она могла бы сигануть за борт и утопиться. Или же остаться на корабле. Было так много способов отклонить ее путь, чтобы избежать этой катастрофы. Почему она не видела, не знала или не догадалась, что это произойдет?
Почему я не предвидела, что она втянет меня во все это?
Я недостаточно знала этих людей, чтобы предсказать, что со мной случится.
- Тридцать восемь.
- Тридцать девять.
Гвардейцы вели счет, каждый поочередно, после удара, нанесенного собственной плетью. Вот они сказали хором:
- Сорок!
И оба кнута опустились. Медленно-медленно они собрали кожаные ремни и намотали их мокрыми вокруг кнутовищ. Их пальцы были в крови, сильные руки и бесстрастные лица также были забрызганы кровью. Двалия, задыхающаяся, оставалась на месте. Она уже давно перестала кричать. Какой смысл в криках, когда они ничем не помогут? Все те ночи, когда я шепотом молила, чтобы мой отец отыскал меня, не помогли мне ничем. То ощущение безнадежности, в которое я погрузилась, оставило во мне холод и пустоту. И свободу действовать.
Капра прочистила горло. Если она и была взволнована тем кошмаром, который навлекла на Двалию, в голосе, которым она отдавала распоряжения, этого не было заметно.
- Отвести ее на самый нижний уровень. Запереть там. Винделиар, иди в свою комнату и завтра вернись к своим старым обязанностям.
Винделиар уже двигался, поспешно бросившись к двери. Он разок оглянулся на Двалию, его рот исказила гримаса. Затем он бочком скользнул в дверь, закрывшуюся за ним. Потребовались оба стражника, чтобы поднять Двалию на ноги. Один отсоединил цепь на шее, второй отцепил ее от кольца в полу и вернул панель на место. Затем они подхватили ее под руки. Она не шла, но шаталась, спотыкалась и волочилась за ними. Она жалобно постанывала. Я оставалась там, где была. На какое-то жуткое мгновение она подняла голову. Ее глаза горели ненавистью ко мне. Тыльные стороны ее рук, которыми она защищала лицо от плетей, были покрыты кровавыми рубцами. Она указала на меня дрожащим пальцем и что-то проговорила.
- Что она сказала? - потребовал Коултри.
Никто не ответил. Возможно, никто и не разобрал ее слов.
Я разобрала.
- Твоя очередь.
Глава двадцать четвертая. Рука и нога
– Что ж, это было неприятно, – пробормотала Симфи.
– Вини себя, – возразила Капра. – Ты создала это событие. Освободила Любимого, лгала мне. Позволяла этой негодяйке с квашеной рожей думать, что она обладала прозорливостью Белого Пророка. Ты поощряла ее на создание этого беспорядка. Полагаю, только я способна вернуть события на правильный путь.
– Я возьму на себя ответственность за ребенка, – объявила Симфи.
Я слышала их голоса, как можно было бы слышать жужжание мух у окна. Двалии не было. Остались только размазанные брызги ее крови. Винделиар исчез. Я была одна в этом месте, куда меня привели. Я пристально посмотрела на прекрасную женщину. Хорошенькая не значит добрая. На меня она не взглянула.
– Ты не должна этого делать, – заявила Капра.
– Мы все должны иметь к ней доступ, чтобы определить ее ценность, – предложил Феллоуди.
– Мы знаем, какую ценность ты ей дашь, Феллоуди. Нет, – Капра негромко рассмеялась.
Коултри тихо сказал:
– Покончим с этим существом. Прямо сейчас. Она станет лишь причиной разногласий между нами, а этого нам уже достаточно. Вспомните, как возвращение Любимого настроило нас друг против друга, – он нахмурился так сильно, что косметика на лице начала отслаиваться.
- «Никогда не делай того, что нельзя исправить, до тех пор, пока не поймешь, чего ты уже не сможешь сделать, когда сделаешь это!». Это одна из наших самых старых доктрин, идиот! Нам нужно вызвать Коллаторов и искать любые возможные ссылки на нее, – Симфи говорила ровно.
– Это займет дни! – возразил Коултри.
