– Сюда, – сказала она. Я последовала за женщиной, стражники пошли за мной. Я держала одну руку, прикрывая глаза от слепящего солнца, косясь по сторонам сквозь пальцы. Это казалось смешным: маленькая я посреди такой бдительности. Мы пересекли открытое пространство, а затем вошли в более узкий проход, с камерами по обеим сторонам, забранными железными решетками. Некоторые были заняты, но большинство пустовало. Я остановилась, когда остановилась и женщина.
Она посмотрела на меня сверху вниз:
– Теперь мы ждем Четырех, ибо только у них есть ключи от этих последних четырех клеток. Дай мне этот мешок.
Я неохотно отдала свою маленькую сумку. Она открыла ее и заглянула внутрь.
– Просто одежда, – сказала я ей. Она ничего не ответила, роясь в моих рваных вещах, а потом вернула мне.
Я услышала звук захлопнувшейся двери и тихие спорящие голоса и оглянулась украдкой. Четверо. Как только они поняли, что мы ждем их, разговор прекратился. Каждого сопровождал гвардеец. Они быстро прошли к нам. Симфи вытащила из кармана, скрытого в ее юбках, искусно сделанный ключ на украшенной драгоценными камнями подвеске. Она протянула его своему охраннику, который вставил его в длинный засов и повернул с резким щелчком. Затем она отступила, когда Коултри вручил охраннику ключ с белой костной ручкой. Еще один щелчок. Когда все четыре ключа были вставлены и повернуты, женщина, что вела нас, сдвинула металлический засов в сторону и открыла дверь. Она жестом указала мне внутрь.
Когда я переступила через порог, услышала глубокий мягкий голос из соседней клетки.
– Что, Симфи? Даже не поприветствуешь? Коултри, тебе нужно вымыть лицо. Ты выглядишь смешно. Феллоуди, у тебя нет мальчика для содомии? Ага, и Капра здесь. Вижу, вы смыли кровь с рук для этого визита. Как официально.
Ни один из них не вздрогнул и не ответил. Я была в своей клетке и не могла заглянуть в следующую, но я задалась вопросом, кто был настолько смел, чтобы бросить вызов Четырем. Затем первая стражница с лязгом захлопнула зарешеченную дверь. Каждый охранник шагнул вперед, чтобы повернуть ключ и убрать его, а затем передать своему господину или госпоже.
– Дитя, – резко сказала Капра. – Скажи мне свое имя и имя твоего отца.
Я репетировала это:
–Я Пчелка Баджерлок, из Ивового Леса. Мой отец – арендатор Том Баджерлок. Он управляет стадами овец, фруктовыми садами и землями лорда Фитца Чивэла. Пожалуйста, просто позвольте мне вернуться домой!
Ее глаза не выражали ничего. Я не солгала, совсем нет. Я посмотрела на нее убедительно.
Без прощаний и каких-либо слов они все ушли. Из соседней клетки я снова услышала тот мягкий голос.
– Одиннадцать взрослых, чтобы запереть одного маленького ребенка. Они вправе бояться тебя?
Я не посмела ответить. Они могут игнорировать его, но я подумала, что они могут вернуться, чтобы избить меня. Сжимая свой узелок, я осмотрела камеру. В углу стоял ночной горшок, низкая кровать с набитым соломой матрасом и одним одеялом из некрашеной шерсти в ногах. Задняя стенка моей клетки была из ажурного белого камня; отверстия, которые пропускали воздух и свет, имели форму листьев, цветов и морских раковин. Я попробовала просунуть руку в одно из них. Оно подошло, и я смогла дотянуться до внешней стороны. Стена была толщиной в мою руку и предплечье. Зимой в этих клетках было бы неприятно, подумала я про себя. Затем я подумала, придет ли зима в эти края, и буду ли я жить достаточно долго, чтобы увидеть это.
Клетка была ненамного шире кровати, мне как раз хватало места пройти мимо нее. Дверь и стена, обращенные к проходу, были из прутьев. У меня был беспрепятственный обзор на пустую клетку напротив моей. Я бы не смогла здесь уединиться, ни для пользования ночным горшком, ни для смены моих мокрых штанов.
Я не могла высунуть голову меж прутьев. Я заглянула так далеко, как смогла, по обе стороны прохода, но никого не увидела. У меня было очень мало времени. Я достала синие штаны, которые мне дала торговец Акриэль. Я надевала их в ту ночь, когда они убили ее. Ее любимый оттенок синего. И несколько бурых пятен ее крови. Теперь на коленях были зияющие дыры, а манжеты изношены до бахромы. Но они были сухими. Я поспешно переоделась, а затем разложила мокрые штаны на полу моей камеры, давая им высохнуть.
Я присела на край кровати. Соломенный матрас был тонким. Он промялся подо мной, и я почувствовала кроватную сетку. По-моему, было бы удобнее стащить матрас с кровати и спать на полу. Я снова подошла к двери и выглянула наружу. Коридор был еще пуст. Только тогда я позволила себе расстегнуть воротник рубашки. Я засунула в него подбородок и нос и почувствовала едва уловимый, исчезающий запах жимолости моей помятой, расслаивающейся свечи.
– Мама, – сказала я вслух, как не говорила, когда была очень маленькой. Слезы защипали мои глаза, как будто произнесенное мной слово вызвало скорбь из могилы, а не воспоминание о ней.
