Я взял со стола томик Лермонтова. Стихи я не люблю, да и вообще туговат по части поэтической. Когда же читаю стихотворения некоторых современных поэтов, то иной раз и вовсе ничего не понимаю, а на замысловатых рифмах спотыкаюсь, как на кочках. Открыв книгу на закладке, я прочел обведенное красным карандашом четверостишье:
Разумеется, здесь мне все было понятно, даже более того: почти физически ощутимо написанное, так, что каждое слово казалось выпуклым, объемным, как скульптура… Потом я взял Островского «Как закалялась сталь». На обратной стороне титульного листа тем же карандашом было написано: «Жить — значит гореть».
Я закрыл книгу и сел на стул. Меня не покидало такое чувство, словно я заглянул в чужой тайник, увидел там нечто самое драгоценное, и теперь оно стоит у меня перед глазами, дразнясь своей недоступностью.
Стрелки старинных часов показывали уже половину пятого. Ну когда же, когда?.. Такая ли она, какой я ее видел перед собою все два года: темно-синеглазая, с льняными волосами, белозубая… Я начал нетерпеливо ходить по комнате…
В пять часов пришла из школы Марфина дочка: тоненькая девчушка с дробненьким веснушчатым личиком и с косичками, заплетенными зелеными лентами. Звали ее Ниной. Она украдкой, недоверчиво, с наивным любопытством подростка посматривала на меня из-за портьеры, но зайти в горницу не решалась.
Я видел, что Марфа сгорает от желания услышать от меня хоть два слова о ее единственной дочке — «княгине». И когда Нина снова убежала к подружкам, у которых, оказывается, она и пропадала так долго, я сразу же сказал Марфе, что дочка у нее — настоящая невеста.
Марфа так вся и расцвела.
Поздно вечером пришла Люба.
Марфа в это время только что понесла корове пойло. Нина по-прежнему находилась где-то у своих одноклассниц, а я при свете трехрожковой люстры читал приключенческий рассказ в «Огоньке». Люба заскочила в хату, напевая с искренним задором: «Фигаро здесь, Фигаро там, тра-ля-ля-ля, тра-ля-ля-лям!..», немножко как бы озоруя своей молодостью, в одно мгновение отбросила портьеру и…
Я смотрел, как быстро меняется выражение ее подрумяненного морозцем лица, излучающего чистоту и здоровье. Куда подевались слова? Я молчал от наплыва необъяснимых чувств и глядел на Любу неотрывно, все еще не веря, что мы наконец-то вместе.
— И-и д-давно ты тут сидишь? — удивленно спросила Люба, робко подходя ко мне и не то улыбаясь, не то сдерживая себя, чтобы не улыбнуться.
— О, вышли уже всякие сроки! — облегченно выдохнул, я. И заговорил, заговорил нескладно, сбивчиво, и слова мои казались мне фальшивыми, бледными, совсем не теми, которые я обдумывал дорогой и мечтал сказать при встрече. «Истукан я… Что ж это я говорю ей? Не это надо, не так…» — терзался я, а сам нес какую-то восторженную чепуху и пожирал Любашу глазами. Как мне нравились ее черная шубка с белой отделкой, ее белоснежная шапочка из козьей шерсти и белые валенки! И это милое зарозовевшее лицо… Оно было таким же, каким я его запомнил, но уже и другим, просветленно-женственным, без прежнего выражения девчоночьей задиристости.
— Ой, да что ж это мы как потерянные! — воскликнула Люба, смеясь, и начала быстренько снимать шубку и шапочку. — Ты уж, Дима, извини: такой сегодня день суматошный… Готовим самодеятельность на смотр в райцентр, там будут лучших отбирать в область, вот мы завтра и выступаем в клубе для своих, наше пробное выступление… Репетиции замучили совсем! Так что завтра, Дима, тебе как критику наших талантов и почетному гостю — первое место в первом ряду.
Она носилась по комнате, словно метеор. Подставляла табуретку, чтобы достать что-то со старомодного громоздкого шкафа, убегала в другую половину, гремела там посудой и плескала водой, спешила поскорее высказать мне все сразу… В общем, все у нее шло кувырком.
Я тоже принимался что-то рассказывать, она меня перебивала, я бессвязно отвечал, опять пытался начать разговор с прерванной мысли… И когда Марфа, гремя ведром, вошла в хату, мы уже не знали, о чем нам и говорить-то дальше…
— Вот и стретились, — обрадовалась Марфа, ставя ведро у печки. — Теперь-к набудетесь вместях… Так аль нет, Любаша? Вон как раскраснелась, что тот мак огородный…
В тоне Марфы чувствовалось безобидное, веселое бабье подтруниванье над Любиной суматошной, нескрываемой радостью.
— Где рюмочки, теть Марф? — Люба по-прежнему суетилась, не то чтобы не обращая внимания на слова Марфы, а просто посмеиваясь про себя над ними.
— Все будет на столе… Ты уж сегодня память-то свою не растеряй насовсем…
Лицо Марфы так и светилось лукавством. Она сняла свою фуфайку, платок и на этот раз — сапоги, потом закатала рукава вязаной кофты по локти и тоже принялась накрывать стол.
