Я сразу понял, что это не наша макарка. Какие-то другие травы составляли её стены, другой формы, другого цвета. Всё вроде бы то же самое – таволга и рогоз, кошачья петрушка, гориголова – и всё-таки не то. И вдруг я понял, что не вижу молочая. Утром, когда мы плыли к озеру, я то и дело отмечал кустики молочая и вспоминал, что молочай называют бесовым молоком.
– Не наша это макарка, – сказал я, – молочая нету.
– Уж больно тонкое наблюдение, – заметил капитан.
Но молочая на берегах не было. Казалось, кто-то выдрал все кусты молочая, выпил молочаево молоко.
Я всегда любил это растение – молочай, его скромные нецветочные цветы, собранные в кузовок, крепкие стебли, текущие на переломе молоком, которое лизнуть было нельзя – бесово, – а лизнуть хотелось.
Молочай был братом одуванчика, из стеблей которого тоже брызгало дикое молоко, и это меня поражало – не только растут, не только цветут, а ещё и молоко дают.
И какими-то совсем странными их родственниками были млечные грибы – чернухи, скрипухи. Только вылезли из земли, а уж полны молоком – горьким, земным, подлесным. Для кого созрело это молоко, кому его пить?
Я-то разок лизнул дикого молочка, а ничего вроде и не почувствовал.
С полчаса уже плыли мы по макарке, которая постепенно становилась шире. Напившись молочаева молока, бесы равнодушно взирали на наше плаванье, никаких штучек не придумывали – ни брёвен оживших, ни чарусёнышей.
А может, это они и придумали – больше ничего не придумывать? Решили сделать макарку бесконечной, чтоб мы плыли и плыли – до ночи, до осени – и не могли вылезти на берег всю жизнь, до самой старости.
Да нет, зачем бесам мучить нас так долго. Они могут разделаться с нами поскорее. Чего тянуть?
– Ну вот и всё, – сказал капитан. – Приехали.
Прямо перед нами по всей макарке, как забор, вколочены были в дно толстые чёрные сваи, переплетённые еловыми ветками. Это был обычный рыбацкий закол, поставленный по всем правилам.
Пришибленные, сидели мы в «Одуванчике», неумолимо понимая, что через эту чёртову плотину нам никогда в жизни не перебраться.
Тут мы и услыхали голосок:
– На уху-то наловили?
– На уху-то наловили? – повторился голосок, и из травы высунулась лукоподобная головка с влажными торфяными глазками. Она покачивалась над травой, держалась на ней, как луна порой держится на лесных верхушках. Казалось, она и сплетена из засохших болотных трав.
– Наловили, – ответил я, взял из лодки Горбача-Окуня и показал Голове.
– О! О! О! – с восхищением покачала головой Голова.
– А ты, дедушка, как в болоте-то стоишь? – спросил капитан, смекнувший, что такая голова может быть приделана только к немолодому телу.
– Я-то в валенках, – ответила Голова. – А вы-то как?
– А мы веслаемся, – с некоторой бодростью заявил капитан, – и на уху наловили.
Цокая, как белочка, языком, Травяная Голова любовалась окунем, я же всё старался рассмотреть, к чему она приделана. В густой траве я не видел никакого тела и никаких валенок, и даже шеи, на которой полагается держаться любой голове, не наблюдалось.
– Через закол-то нам не перебраться? – спрашивал меж тем капитан.
– Никак не перебраться, – отвечала Голова, по-прежнему не показывая признаков тела.
– А ты бы, дедушка, разобрал закол.
– Как же так? – изумилась Голова, погружаясь испуганно в траву. – Как его разбирать? На уху-то ведь надо ловить?
– Так ведь и нам проплыть надо.
Удручённо мигая глазками, Голова по самую макушку уехала в траву и вдруг, подпрыгнув, крикнула:
– А вы лучше назад плывите!
В этих травяных словах была своя железная логика.
Меня же поражало, что не было видно, к чему приделана Травяная Голова. И вдруг я понял, что она вообще ни к чему не приделана, а просто так, сама по себе болтается в болотах. Тревожный пот прошиб меня, я вперил глаза свои в траву под Головой и на том месте, где полагалось быть телу, видел явные просветы небесной синевы.
– Дедушка, – жалобно сказал капитан. – Мы назад плыть сил не имеем. Нам бы на землю попасть, ушицы наварить.
– Верно говоришь, парень, – покачивалась согласно Голова, – ухи надо наварить. А соль-то у вас есть?
– И соль, и лаврушка, – заманивал Голову капитан. – И лук репчатый, и перец-горошек.
Размахивая руками и даже причмокивая, капитан соблазнял Голову ухою, совершенно не замечая, что уха этой Голове ни к селу ни к городу. Во всяком случае, под головою у Головы не имелось живота, куда волей-неволей должна в конце концов поместиться уха.
И всё-таки Голова слушала капитана с любопытством и тоже причмокивала, сощуривала нос. Она явно желала ухи.
– Окуней у нас пол-лодки, – размахивал руками капитан. – Заварим крепкую, тройную, с картошечкой.
Голова дрогнула.
– Ладно, парень, – сказала она, – вы лодку к заколу привяжите, а сами вылезайте. Я вас до берега доведу.
– Спасибо, дедушка, – обрадовался капитан, – устали в лодке – сил нет.
Подгрёбывая и загрёбывая, капитан подогнал лодку к заколу, стал привязывать нос к бревну. Оглядываясь на Голову, я потихоньку дёрнул его за рукав.
– Ты чего? – отмахнулся капитан.
– Слушай, – шепнул я, – тела-то нету.
– Чего такое?
