Кто-то «понюхал» червячка. Но кто это? Какая рыба может жить здесь, в Багровом?
Поплавок капитана тоже шевельнулся. Некто понюхал и его, чтоб выбрать, какой червячок интересней. Капитан-фотограф немедленно принялся сыпать в воду геркулес.
Но некто, очевидно, уплыл – поплавки больше не шевелились. А может, стоял неподалёку и глядел снизу задумчиво на нас? К нему подошли и другие жители Багрового озера, и все они окружили «Одуванчик», рассматривали нас, раздумывали, перешёптывались. Казалось, я слышу этот шёпот, идущий со дна.
Из воды показалась чёрная гребёнка. Доплыла до моего поплавка, толкнула его и плавно опустилась в глубину. Теперь «некто» рассказывал, что такое наши поплавки и можно ли пробовать червя. Я знал, что сейчас они посовещаются и пошлют пробовать самого маленького. Так всегда бывает среди водных жителей – первым пробует маленький.
Он, конечно, сопротивляется, прячется за спины старших, но его подталкивают вперёд, и в конце концов – эх, пропади всё пропадом! – он разом хватает червя.
Поплавок ушёл под воду. Я подсёк, и леска натянулась до предела. Медленно-медленно я вёл кого-то к лодке, но только не маленького, а мощного и тугого.
Из воды показалась чёрная гребёнка – и я махнул удилищем.
Трепещущее и чёрное, рот разевающее, с горящими глазами и огненными перьями, вылетело из воды существо. Оно летело в лодку, и я не решился перехватить его в полёте.
Ударившись об дно, некто запрыгал, забился, заметался.
Он был горбат и крупноглаз, и бока его были черны и чугунны. Двуязыкий хвост горел ярче брусники. Стянутые плёнкой колючки росли из горба.
Подскакивая, он хлестал хвостом в спину капитана, тыкался носом в мои резиновые сапоги.
– Неужели Папашка? – взволнованно шептал капитан.
И впрямь какой-то Папашка-Горбач топорщил драконьи колючки, выпучивая золотые глаза с птичьим зрачком.
Капитан задрожал, напрягся и вдруг с каким-то немым воплем выхватил удочку из воды.
И новый Горбач вылетел из озера в воздух и, хлопая колючками, как грач перьями, упал в колени капитана. Капитан закрякал, засопел, ухватывая Грача-Горбача, выдирая изо рта его крючок.
– Это Окунь! – шёпотом кричал он. – Какой здоровый! Какой жуткий! Какой горбатый!
Капитан бросил мне под ноги Грача-Горбача, и теперь вместе с Горбачом-Папашкой они прыгали передо мной, туго отталкиваясь от бортов лодки, пялили на меня свои полуптичьи глаза.
– Так бы десятка два – уха! – шептал капитан с восторгом и тревогой.
Через полчаса мы и вправду надёргали десятка два жителей Багрового озера. Все они были крупны и колючи, и всё-таки первый Горбач-Папашка был самый большой, самый златоглазый.
– Хватит, – сказал капитан, – пора на сушу, уху варить.
С трудом вытащили мы вёсла, засосанные озёрным дном, и поплыли потихоньку вдоль берега Багрового озера. Настроение у нас вдруг оказалось прекрасным.
По макарке мы плыли напуганные, в озеро вошли пришибленные, а как взошло солнце, нам стало получше, поймали окуня – ещё лучше.
Солнце и окунь – это ведь всегда счастье, и как давно этого не было в моей жизни. Солнце и окунь приблизили к нам Багровое озеро, оно стало вроде бы нашим, своим.
Окуни успокоились на дне лодки, уснули, и только Папашка-Горбач-Златоглаз всё глядел на меня, растопыривал плавники.
Я взял его в руки и за спиной капитана опустил потихоньку в воду. Проплыв за нами на боку, он выпрямился, будто встал на ноги, и разом ушёл в глубину Багрового озера.
Протянув руку за борт, я опустил её в воду – в воде рука сделалась красной. Я взялся за скользкий и тугой стебель кувшинки, потянул. Кувшинка нырнула, стала багровой в густой, насыщенной торфом воде.
И всё-таки в Москве, когда я задумывал плаванье, Багровое озеро казалось мне более багровым. Сколько тайны и мощи в этом слове – «багровый». В нём даже есть кровь.
Теперь, побывав на озере, я назвал бы его попроще – Тёмно-коричневым.
– Это оно прикидывается тёмно-коричневым, – заметил капитан, – как бы оно не повернулось к нам своей багровой стороной.
Постепенно забирая влево, мы совершали осторожный круг вдоль берегов. Я всё ждал – вот выскочит кто-нибудь из травы, вот плеснёт рыбина, подымется цапля. Но ни плеска, ни взлёта птицы, будто жители Багрового притаились и глядели на нас из густой травы, со дна торфяного.
– Бесов что-то не видно, – сказал капитан, – спят, что ли? Наверно, днём они спят, только ночью вылезают на промысел.
– Какой же промысел?
– Заблудших ловить.
Скоро мы замкнули круг, приблизились к месту, где ловили окуней.
– Здесь и макарка, – сказал капитан.
– Чуть дальше, – поправил я.
Мы всматривались в траву, раздвигали её веслом, но не видели входа в макарку – таволга, вех, гориголова.
– Вот дураки, – сказал капитан, – не поставили вешку.
– Вешка – дело капитанское, – сказал я, – капитан отвечает за корабль и судьбу экипажа.
Фотограф промолчал и стал энергично шарить веслом в траве. Стрекозы и мотыльки сыпались в воду.
