Суета Дулуоза полностью

Это милый городишко, с каменноугольными копями, горняками, парнями с чумазыми лицами, как в Уэльсе, они спускаются под землю и т. д. с фонариками на касках, но там еще и танцульки военного времени, и много бухла, и баров, и в этот раз я сошел на берег в самоволку уже по-настоящему. Через сколько-то виски я углядел сквозь марево, что несколько моих корешей-мореманов разобиделись на Уоллингема, потому что он спрятался в будке на пирсе с большой бутылью вискаря и не желал оттуда выходить и начислять нам порцайки. «Вот же сукин сын, – орал Фугейзи, – мы его проучим разок-другой! Выходи, Уоллингем, или купаться будешь». То была будка, стоявшая на краю пирса в Сидниской Гавани. Уоллингем поэтому выходить не желал. И мы все поднатужились и столкнули чертову эту будку в рассол.

Он выплыл сквозь дыру в потолке, с бутылкой и всеми делами, и добрался до вант-трапа Иакова на пирс, и вскарабкался, и ушел молча.

Осталось одно – спуститься и купить выпивки. В переулках мы собачились из-за долларов, которые должны были друг другу после карточных партий и одолжений и тому подобного, и я в итоге оказался с двумя своими молодыми друганами – мы бродили по танцзалам и клубам, когда захотелось спать, увидели приятный дом и вошли в него, а там две индейские проститутки, по-моему, их называют «де-сото». Оттуда, удовлетворенные – ветер бьется в старые окна, грозя всей этой нежной женской теплой плоти, – мы отправились в другой дом, и я сказал: «Давайте зайдем туда и поспим, похоже, это ништяцкий блуб». Мы зашли, обнаружили диваны и кресла в передней комнате типа гостиной и уснули. Наутро, к своему вящему ужасу, слышу, что там семья – муж, жена и детишки – готовит завтрак в кухне за передней. Муж надевает горняцкую каску, берет ведерко с обедом и рукавицы и говорит: «Домой вернусь, мамочка, к пяти», – а детки говорят: «Я в школу, мамуля», – а мамуля моет посуду, и они даже не знают, что у них в гостиной четверо пьяных американских моряков. Поэтому я скриплю чем-то, и старик выходит проверить, что за шум, и видит нас. Говорит: «Тута янки спят? Вы как сюда попали?»

«Дверь была не заперта, мы думали, это клуб».

«Ну, спите себе дальше, ребятки, я пошел на работу, а будете уходить – ведите себя тихо».

Что мы и сделали, подремав еще пару часиков в доме у этого патриота.

Завтрак не потребовался.

Только виски в центре городка. Я так наурчался и набубенился, что даже не понимал, где я или как мое судно называется, помню только, что в какой-то момент, наверное, в клубе ООО[35] слышал, как Дайна Шо транслируется по радио из США, с песней «Ты никогда и не узнаешь, как сильно я тебя люблю», и ощутил вялую ностальгию по старому доброму Нью-Йорку и блондинкам. Но где-то я преткнулся и первым делом соображаю – я в каком-то переулке, а ВП или БП[36] палят из револьвера у меня над головой в небо, говоря: «Стой, или стрелять будем!» Поэтому я им дал себя арестовать, и меня доставили в Канадский Военно-морской экипаж, и посадили в комнату, и велели ждать, я под арестом за самоволку. Но я выглядываю в окно, кратко вздремнув, и вижу, как эти канадские идиоты пытаются в бейсбол играть, при них перчатки, биты, мячи, и я открываю окно этой «экипажной гауптвахты» и выскакиваю, хватаю перчатку и мяч и показываю им, как на самом деле надо размахиваться и славно закручивать. Я их даже трюкам подачи учу. Солнце в старой Новой Шотландии спускается холодное и красное. Их это все очень интересует. Вскоре я соображаю, кто я и где я, и как бы между прочим вразвалочку ухожу и возвращаюсь в центр еще выпить. Теперь я уже банкрот, поэтому выхариваю выпивку у совсем посторонних людей. Наконец доплетаюсь обратно до порта, вызываю маркитантский бот и возвращаюсь кроткой овцою к вант-трапу п/х «Дорчестер».

Старшина корабельной полиции, или как его там, сверкает на меня глазами: «Это примерно последний, по-моему, еще двое – и можно отходить в Нью-Йорк». Само собой, за следующий час двое последних заблудших самовольщиков из экипажа «Дорчестера» возвращаются на борт с маркитантского бота, и мы отплываем на юг.

Увольнительная на берегу у нас вышла что надо, говорю тебе.

За это я получаю луковичную шелушинку, на которой напечатано: