«Просто пришел с тобой поговорить, – говорит он, – узнать, как добывать бумаги, сесть на судно». Но впервые услышав про «Уилла Хаббарда», из-за рассказов о нем я рисовал себе крепкую темноволосую личность причудливой мощи, причудливой прямоты действий, а тут он ко мне на фатеру зашел, высокий, и очкастый, и худой, в костюме из сирсакера, как будто вернулся только что с участка в Экваториальной Африке, где в сумерках сидел с мартини, обсуждая причуди… Высокий, 6 футов 1 дюйм, странный, непостижимый, потому что обыкновенный на вид (требует изучения), как робкий банковский служка с патрициевым тонкогубым холодным синегубым лицом, голубые глаза ничего не говорят за стальными оправами и стеклом, песчаные волосы, тонковатые, немного в нем от томливого германского нацистского юноши, когда мягкие волосы его ерошатся ветерком – Такой ненавязчивый, когда сел на пуфик посреди гостиной Джонни и стал задавать мне скучные вопросы о том, как добыть морские бумаги… И вот мое первое тайное интуитивное виденье о Уилле, что он пришел повидаться со мной не потому, что я теперь главный персонаж в общей драме того лета, а потому, что я моряк и тем самым моряцкий тип, кого полагается спрашивать о том, как сесть на судно, в виде предварительного средства по выкапыванию натуры упомянутого моряцкого типа. Он пришел ко мне, не рассчитывая на джунгли органических глубин или мешанину душ, чем, е-богу, на любом уровне я был, как ты видишь, дорогая женушка и дорогой читатель, он представлял себе торгового моряка, который скорее принадлежит к категории торговых моряков, и явит за пределами этого голубые глаза да несколько избранных невольных замечаний, и исполнит несколько оригинальных деяний, и удалится в нескончаемое пространство, плоским обтесанным «торговым моряком» – А поскольку пидор, кем он и был, но в те дни этого не признавал и никогда меня этим не доставал, он ждал немножко большего на том же общем уровне поверхностности. Тем самым в тот судьбоносный день июля 1944-го в городе Нью-Йорк, пока он сидел на пуфике, допрашивая меня насчет морских бумаг (Франц у него за спиной улыбался), а я, свеженький после душа, сидел в мягком кресле в одних своих штанах, отвечая, начались отношения, которым, если он думал, будто они и останутся плоской поверхностью «интересного голубоглазого темноволосого симпатичного с виду моряка, который знает Клода», не суждено было остаться таковыми (предмет гордости у меня – в том смысле, что я трудился прилежнее над этими делами с легендой, чем они) – Ладно, шутка… Хотя в тот день у него не было повода ничего предполагать, кроме профессионального базара между твоей тетушкой и моей: «Да, тебе сейчас надо сходить и сначала получить пропуск Береговой охраны, это возле Бэттери…»
Зачарованность Хаббардом поначалу основывалась на том факте, что он был ключевым членом здешней новой «Новоорлеанской Школы», а потому у нас тут горсть богатых сообразительных духов из того городка, ведомых Клодом, их падучей звездой Люцифером ангелочком демоном гением, и Францем, чемпионским циническим героем, и Уиллом в роли наблюдателя, уравновешенного большей иронией, нежели у них всех, купно взятых, и все остальные, вроде Кайлза Элгинза, язвительного чарующего кореша Уилла, который с ним в Харварде «сотрудничал в сочинении оды» ужысу, где показывалось, как тонет «Титаник», а капитан судна (Франц) стреляет в женщину в кимоно, чтобы надеть помянутое кимоно и сесть в спасательную шлюпку с женщинами и детьми, и когда героические брызгливые мужчины кричат: «Мадам, вы не возьмете этого четырнадцатилетнего мальчика себе на колени?» (Клода) – Капитан Франц склабится: «Ну конечно же», – а тем временем параноидальный дядюшка Кайлза, который пришепетывает, рубит со всей дури планширь перуанским мачете, потому что из вод к нему тянутся руки: «Ах вы файка фволочи!» – и негритянский оркестр наяривает «Усеянный звездами флаг» на тонущем корабле… история, которую они написали вместе в Харварде, коя, когда я ее впервые увидел, дала мне возможность понять, что вот эта тутошняя Новоорлеанская клика – злейшая и разумнейшая шайка сволочи и засранцев в Америке, но ею пришлось восхищаться в моей восхищательной юности. Стиль у них был сух, нов для меня, мой был до этого туманно-туманностным Новоанглийским Идеалистским, хоть (я же говорю) спасительной благодатью для меня в их глазах (Уилла, Клода особенно) был молчаливый холодный скептицизм кэнака-материалиста, которого весь нахватанный из мира книг Идеализм не мог скрыть… «Дулуоз – говнюк, выставляющий себя ангелом»…«Дулуоз очень забавный». Кайлза мне встретить удалось только много лет спустя, он тут неважен, но тот виргинский помещик и впрямь сказал (Клэнси его звали): «Все, кто приезжает из Нового Орлеана в этой группе, отмечены трагедией». Что, как я выяснил, правда.
