Проводив Марголина, Шанин решил задержаться в Москве. «Впрочем, — подумал он, — надо узнать, как идут дела в Сухом Бору, может быть, следует немедленно лететь туда». Шанин заказал разговоры с Друкером и Тунгусовым, остановился у окна, нетерпеливо ждал вызова. Наконец телефон зазвонил. Из разговора с Друкером Шанин понял, что хотя дела в тресте идут неважно, тем не менее ничего такого, что требовало бы срочного приезда управляющего, не было.
Тунгусов, выслушав Шанина, также не стал возражать против его задержки в Москве.
— Долго не засиживайся. Устрой, кому следует, по концерту и возвращайся! — приказал он.
Был конец дня, ехать куда бы то ни было по делам уже не имело смысла. Шанин начал звонить в ведомства, договариваясь о встречах на завтра. Ему повезло: он получил согласие на прием от всех, к кому считал необходимым попасть.
Когда рабочий день кончился, Шанин вызвал Подольск, квартиру. Ответила жена. Очень спокойно, чуточку суховатым голосом Шанин спросил, как она поживает, здорова ли мать. Объявил, что приедет; жена не удивилась, сдержанно ответила, что очень рада, будет ждать.
Последним в этот день был звонок в общежитие университета. Шанин не надеялся, что застанет дочь, и звонил на всякий случай, но она оказалась дома.
— Папа? Наконец-то! Ты должен был приехать вчера, я уже два дня не выхожу из комнаты!
— Как обычно, ты перепутала. Чем занимаешься? Можешь приехать? Через час? Долго. Возьми такси, я разрешаю.
Он спустился вниз, чтобы встретить дочь. Не торопясь прогуливался по тротуару, в омытом дождем полированном граните цоколя отражалась его приземистая фигура. Он был в плаще и неизменной, порядком выгоревшей фуражке, надвинутой на лоб.
К подъезду подкатила «Волга», остановилась, Шанин увидел за стеклом милое улыбающееся лицо дочери. Он открыл дверцу, отдал водителю деньги.
Выскочив из машины, Лена чмокнула его в щеку, засыпала вопросами и восклицаниями:
— Почему не дал телеграмму? Боже, какой ты черный, прямо негр! Ты долго пробудешь в Москве? А в театр мы с тобой сходим? Я очень хочу с тобой куда-нибудь сходить, все равно куда!
— В Подольск поедем, — сказал он.
— В Подольск? — переспросила дочь, в ее голосе что-то дрогнуло. — Хорошо, папа, поедем в Подольск.
Он почувствовал, что дочь обрадовалась и в то же время она словно сомневается в чем-то.
В Подольск они поехали на такси. Навстречу машине плыли подмосковные перелески. На землю опускались сумерки. Чем ближе подходила машина к Подольску, тем сильнее становилось в душе Шанина желание отложить встречу с женой. Каждый раз ему приходится перебарывать себя, чтобы не повернуть назад. Последний раз он был у жены больше года тому назад. Больше года! Снова — чужие люди...
Уже после того, как он получил назначение в Сухой Бор, Анна Ивановна переехала из старого деревянного домика на окраине в квартиру с удобствами в центре города. Это еще больше отдалило от нее мужа. В старом доме, где Шанин начинал семейную жизнь, ему были дороги стены, свидетели лучших дней его жизни с Анной. Здесь все было чужим. В прихожей Шанин замешкался, забыв, на какую из двух вешалок должен повесить свой плащ; повесил на ту, которая была ближе к входной двери. Лена перевесила на другую.
— Сюда, папа.
На голос вышла Анна Ивановна.
— Лена?
Увидев мужа, Анна Ивановна заволновалась, полные белые щеки покраснели. Она сказала очень тихо:
— С приездом.
— Здравствуй, Аня. — В голосе Шанина не было сердечной теплоты, он был просто любезен, по-дружески любезен. — Ну, как вы тут живете?
— Все так же... Проходи в комнату.
Он прошел в комнату, поздоровался с тещей, Марьей Акимовной, спросил о здоровье. Сел на краешек дивана, посочувствовал ее хворям. Это самые мучительные минуты; потом все станет на место. А сейчас он должен сидеть и говорить о вещах, которые неинтересны ему, общих интересов в семье давно нет.
Пока текла никчемная беседа, Шанин отметил, что жена располнела и подурнела. В волосах появилась густая седина, виски стали совсем белые, большие черные глаза, которые казались ему в молодости наполненными огнем, — тихи и печальны.
Они пили чай, разговор немного оживился, оживление вносила Лена, которая рассказывала о своих делах. Потом она вспомнила, что должна что-то срочно передать подружке, и ушла в соседний дом.
— Увез бы ты нас к себе, Лев, — сказала Марья Акимовна. Она полулежала в кресле, без кровинки в лице и кистях рук, она показалась ему похожей на старика.
— Север, перемена климата, нельзя вам там жить, — отказал Шанин и попросил, глядя на жену: — Я бы отдохнул.
— Да, да, ты же с дороги. — Анна Ивановна с готовностью поднялась из-за стола. — Я приготовлю тебе комнату.
После ее ухода в гостиной несколько минут стояла тишина. Марья Акимовна с усилием повернула голову к Шанину, долго смотрела на него выцветшими глазами без бровей и ресниц. Ему было трудно выдерживать ее взгляд.
— Неправ ты, Лев... — Голос старухи был тих и невнятен. — Где доброта твоя, ты же добрый был... Двадцать лет прошло, а все простить не можешь... Прощать не ее надо, она чиста... Ты должен просить прощения, ты, ты...
