Последние слова Марья Акимовна говорила шепотом, на придыхании: тх-ы... тх-ы... У нее не было сил говорить громче.
Вернулась Анна Ивановна, позвала:
— Пойдем, я провожу тебя в твою комнату.
Он пожелал Марье Акимовне спокойной ночи, пошел за женой. Его комната... Они верят, что рано или поздно он вернется в Подольск.
— Отдыхай.
— Спасибо.
Анна Ивановна принесла настольную лампу, поставила ее так, чтобы свет падал от изголовья поверх подушки, как он любит.
— Кажется, все.
— Да, больше ничего не нужно, спасибо.
Он подошел к книжному шкафу. Анна Ивановна не уходила. Он стоял к ней спиной и чувствовал, что она смотрит на него, чувствовал мольбу в ее глазах. Это повторяется каждый его приезд.
Она ждет: может быть, он скажет ей еще что-нибудь, кроме вежливого любезного спасибо? Если бы он сказал, подошел к ней, приласкал, рухнула бы стена, которая разделяет их, не было бы больше страданий. Но он не может сказать этих слов, у него не поднимается рука для ласки.
— Спасибо, — повторил он. — Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, — ответила она почти шепотом.
Тихонько щелкнул ролик в дверях.
Анна ушла к Синеву в начале лета 1944 года. В те дни Шанин, переодетый в поношенную форму рядового немецкой армии, пробирался из Мюнхена в Италию. Это был единственно возможный для него маршрут: в кармане солдатского кителя лежали документы, свидетельствовавшие о том, что полк их хозяина дислоцирован в Милане. Из Италии, казалось Шанину, он сможет пробраться на Родину. Он мечтал увидеть Анну и сына: он был убежден, что она ждет его, ведь он остался цел и невредим; это не могло быть просто так, это для чего-то нужно было.
«Анна ждет меня, я должен вернуться», — повторял Шанин, избежав очередной опасности. А опасности подстерегали его снова и снова. В Италии он был схвачен при попытке уйти в горы: взяли чернорубашечники в поселке, куда он забрел ночью, спрыгнув на разъезде с поезда. Снова был концлагерь, была каторжная работа в каменном карьере, было бегство, третье по счету. Ему и на этот раз удалось добыть одежду и документы — теперь офицера вермахта. Он сел на поезд, шедший на Восток. «Анна с Сережкой ждут меня, — повторял он как молитву, — я должен вернуться». Под Братиславой половина состава пошла под откос: был заминирован путь. Шанин остался жив. Через неделю он прибился к отряду словацких партизан. «Черный Лев», — так называли его словаки за смелость, отвагу и хитрость. Он был всего лишь командиром подрывной группы, но немцы оценивали его голову наравне с головой командира отряда, седого полковника старой чехословацкой армии. Каждый раз, вернувшись с операции, Шанин шел к полковнику и просился на Родину: «Я пустил на воздух уже пять эшелонов с танками и солдатами и заслужил, чтобы ты удовлетворил мою просьбу. Отпусти!» Полковник отказывал. Для него было важно, что человек борется с фашизмом, а где — в Словакии или в России — не имело значения. Для Шанина это имело значение: он хотел знать, что с женой и сыном. Он хотел, чтобы они знали, что он жив.
Разрешение вернуться на родину Шанин получил в начале 1945 года. Он перелетел через линию фронта на транспортном самолете и вскоре был в Москве.
Когда Марья Акимовна сказала, что Сережа умер, а Анна вышла замуж за Синева, он не поверил. Это было противоестественно: зачем же он остался жив, зачем вернулся? Он не захотел встретиться с Анной. Единственное, чего он хотел, — уйти на фронт. Судьба должна была исправить ошибку. Может быть, он добился бы своего, если б им распоряжался не Тунгусов, а кто-нибудь другой. Шанин выработал для себя тот предельно спрессованный ритм времени, которого придерживался потом всю жизнь: в семь утра подъем, холодный душ для бодрости, стакан горячего чая и — работать. Работать до изнеможения, до восьми, до десяти, до одиннадцати часов вечера, до такого состояния, что, как только щека касается подушки, сознание отключается мгновенно. Ни минуты для ненужных, изнуряющих душу мыслей об Анне: никаких воспоминаний о Синеве. Их имена, все, что связано с ними, — запретная зона.
Гордость не позволяла ему доискиваться до первопричин, которые побудили Анну оставить его. Свои выводы о них он сделал много лет спустя, когда душевные раны почти зарубцевались. Он любил Анну, ни одна другая женщина не затронула его сердце за все пятьдесят пять лет жизни. Но и Анна любила его не меньше, он знал это.
Может быть, Синев любил ее? Он начал преподавать в том году, когда Анна была на первом курсе. Тогда же, видимо, увлекся ею. Но Анна подружилась с Шаниным, ему, преподавателю, было неловко вступать в соперничество со студентом.
Так это или не так, проверить было невозможно. Прошло два года после того, как он, Шанин, пропал без вести, а для Анны погиб: ей прислали на него похоронную. «Ждать нечего, надо устраивать жизнь», — так, видимо, рассуждала Анна. И она вышла за Синева. Шанин не мог простить жене того, что она не дождалась даже конца войны. Мало ли что случается, она не имела права так поступать.
