На столе мягко зашуршал телефон, Шанин снял трубку, бросил свое резкое: «Да!» Звонил Рашов: в историю с тысячей тонн металла вмешался Степан Петрович Рудалев, и Госплан отменил решение. Рашов интересовался, как подвигается разработка проекта обязательств и укреплено ли руководство строительством ТЭЦ-два. Шанин поблагодарил за возвращенный металл, сказал, что экономическая служба ведет расчеты для проекта и что он думает, кому поручить пуск ТЭЦ-два.
Шанин передал содержание разговора Трескину и Чернакову.
— Очень приятно, что металл остается за нами, — сказал Шанин. — Мне эта история доставила немало беспокойства.
Трескин посоветовал передать ТЭЦ-два Белозерову, этот парень сумеет пустить ее быстро. Главного инженера поддержал Чернаков. В самом деле, почему не попробовать. Пусть-ка он на ТЭЦ-два развернется со своим сетевым планированием!
— Я подумаю, — пообещал Шанин.
Отпустив Трескина, он просмотрел доклад Чернакова, кивнул; у него осталось неплохое впечатление.
— Небольшое замечание. Вы критикуете работников управления треста — этого делать не следует. Критику надо строить на примерах из жизни участков, судьба строительства решается на объектах, а не в кабинетах. И одно конструктивное предложение, — проговорил Шанин таким тоном, словно речь шла о пустяке. — Может быть, нам проголосовать за обязательства на партийном собрании? Специально народ собирать не хотелось, столько у нас этих заседаний — работать некогда!
— Дело-то очень серьезное — обязательства, Лев Георгиевич, — заколебался Чернаков. — А повестка у нас об авангардной роли... Совсем ведь у этого собрания иная задача!
— Почему иная? Обязательства будут одним из разделов проекта решения. Незачем лишнюю говорильню разводить. В докладе скажете о том, что надо ускорить пуск комбината... Несколько слов, без особой конкретности.
Считая вопрос решенным, Шанин встал и вышел из-за стола, чтобы проводить секретаря парткома. Когда дверь за ним закрылась, Шанин вызвал начальника планового отдела, приказал посадить двух экономистов за подготовку проекта обязательств, смысл которых — закончить строительство комбината до конца года.
— До конца года? Лев Георгиевич, вы не оговорились? — начальник отдела непонимающе мигал короткими белыми ресничками. — Нам надо два года!
— Обязательства представьте завтра к концу дня. — Тон Шанина был категоричен.
— Хорошо, Лев Георгиевич.
...Через два дня плановик положил на стол Шанину две странички отпечатанных на машинке цифр — проект обязательств.
— Все сделано грубо ориентировочно, — предупредил он управляющего.
Шанин бегло просмотрел проект, сделал несколько незначительных замечаний, попросил передать секретарю парткома.
— Лев Георгиевич, вы обратили внимание на то, что сроки в проекте не увязаны с возможностями треста? — нерешительно сказал плановик.
— Возможности создаются, это категория, подвластная человеческой воле, — ответил Шанин и подвинул к себе отложенную папку с бумагами.
Партийное собрание проходило в зале кинотеатра, самом большом зале Сухого Бора. Белозеров сидел рядом с Корчемахой, тот, вертясь в жалобно поскрипывающем под его тучным телом кресле, шепотом острил:
— Видите лозунг: «Шире развернем критику и самокритику»? Думаете, кто-нибудь развернет? Я вам расскажу, как пройдет собрание. На докладе люди затоскуют. Первым выступит секретарь нашей цеховой парторганизации — она передовая. Вам захочется спать... — Сзади зашикали. Притянув к себе Белозерова за локоть, Корчемаха дошептал: — А в заключение Шанин произнесет громовую речь, из которой будет явствовать, что все мы шалопаи и бездельники. Затем мы дружно проголосуем за ввод комбината в эксплуатацию до конца года.
— Шутить изволите!
— Можете мне поверить. Я собственными руками осязал в плановом отделе треста проект обязательства, — заявил Корчемаха.
Белозеров пожал плечами и отвернулся от него.
Слушая доклад секретаря парткома, Белозеров раздумывал, как быть: ему хотелось высказать свои мысли о необходимости научной организации труда, но он робел перед большой аудиторией. Кроме того, он опасался, что Шанин расценит его выступление как фрондирование, а тогда уж вообще надеяться будет не на что. «Ладно, посмотрим, как пойдет собрание, — решил он. — Если кто-нибудь заговорит на мою тему, выступлю в поддержку».
Белозеров слушал, наблюдал за сидевшим в президиуме Рашовым. За ним следили все, новый человек — всегда предмет любопытства, а тут первый секретарь горкома, фигура. Рашов спокойно смотрел в зал, изредка делал пометки в блокноте.
В докладе Чернаков упирал на успехи, а о недостатках говорил вскользь, отчего создавалось впечатление, будто в тресте все хорошо, причем хорошо благодаря хозяйственному руководству, парткому и постройкому. Если же трест чего-то и не добился, то виноваты в этом были уже не администрация, партком, постройком, а низовые работники — начальники участков, прорабы, мастера.
