Больше Гронский не называл фамилий, переводил глаза с одного лица на другое, вопросительно вздергивая бритую голову. По залу пронесся легкий смешок, стих, наступила тягостная тишина. Белозерову было неловко смотреть на соседей, и, чувствовал он, они испытывали такую же неловкость. У Чернакова пылало лицо. Шанин смотрел в зал с осуждением. Рашов постукивал кончиками пальцев по столу.
Сделали перерыв. Гронский и Чернаков ходили от одной группы людей к другой, приглашая записаться для выступления. Продолжение прений Гронский объявил бодрым тоном. В зале понимающе заулыбались: список пополнился. Однако речи и последующих ораторов не затронули аудиторию, слушали их по-прежнему плохо, кроме одного — каменщика Героя Социалистического Труда Скачкова. Этот высокий неулыбчивый человек с худощавым лицом, усыпанным черными родинками, выступал на собраниях часто. Несмотря на это, когда он выходил на трибуну, в зале устанавливалась тишина. Белозеров, знавший Скачкова по парткому, объяснял это тем, что каменщик имеет о вещах свое мнение, и для него не важно, совпадает оно с общепринятым или нет.
— Больно весело у нас. Не собрание, а прямо театр телеминиатюр «Тринадцать стульев», — негромко сказал он. — С чего бы? В докладе объявлена задача ускорить пуск комбината, — правда, не сказано, на какой срок, — и надо думать: за счет чего? где резервы? Вот о чем надо говорить, а мы развлечение себе устраиваем!.. Я скажу свое мнение: резервы у нас есть... простои, переделки, ликвидация ручного труда...
На вопрос Скачкова: на какой срок надо ускорить пуск комбината — ответил Рашов.
— Вдвое, дорогие товарищи, — неторопливо выйдя на трибуну, проговорил он басовито и повторил: — Вдвое! Мы должны пустить комбинат до конца года!
Белозеров подался всем корпусом вперед. Значит, Корчемаха не шутил? Но это же нереально! Придется вдвое увеличить число рабочих и линейных работников и, стало быть, удвоить количество жилья. А главное — энергия, ее понадобится в три, в пять раз больше. «Нереально», — повторил он мысленно и взглянул на других инженеров: они что думают?
На лице Корчемахи была милая ироническая ухмылка. Осьмирко хмурил белые детские бровки. За ним кто-то недоуменно покачивал головой. Белозерова будто кто подтолкнул, он сказал во весь голос:
— Нереально!
Рашов уже говорил о необходимости пуска ТЭЦ-два. Когда в зале прозвучала белозеровская реплика, он на секунду умолк, потом ответил:
— Я своего мнения никому не навязываю. Но считаю, что такая возможность есть.
— Что вы делаете, безумный человек! — отчаянно зашептал Корчемаха, сжимая предплечье Белозерова. — Что вы наделали!
Рашова сменил на трибуне Шанин.
— Я не понял, кто сказал «нереально», — начал он.
— Я сказал, — откликнулся Белозеров.
— Сделали большое дело! — обращаясь к нему через зал, едко упрекнул Шанин. — Отмахнуться проще всего. Но стране нужна бумага! Понимаете — стране! На нас надеются. Трудно будет? Да, будет очень трудно! Но я считаю, что эти трудности нам по плечу.
Я вспоминаю нашу парторганизацию три года назад. Нас было в три раза меньше. А сейчас? Громадная сила! — голос Шанина нарастал. — Если все как один возьмемся — перевернем стройку!..
Он говорил горячо и страстно, его резкий кричащий голос обвинял и призывал, стыдил и воодушевлял. Когда он сходил с трибуны, в зале гремели аплодисменты. Все до одного коммунисты проголосовали за пуск комбината к концу года. Белозеров не был исключением. Однако, когда эмоциональный всплеск в его душе угас, он подумал о том, что Шанин, скорее всего, не был на собрании до конца честен. «Страна требует — с этим нельзя не считаться. Но и браться за дело, которое невозможно, — допустимо ли? Кто он? Демагог? — спрашивал себя Белозеров. — Нет, это было бы слишком страшно. Шанин верит в дело, которому посвятил свою жизнь, и работает, не щадя в первую очередь самого себя. В его словах не было фальши... Все так. Но ведь он умный, опытный руководитель и не может не видеть, что выполнить обязательство немыслимо. В чем же дело? Возможно, мне не хватает знаний, чтобы вникнуть в его расчеты? Нет, на Бумстрое все на виду. На что же он рассчитывает?»
— Ничего не понимаю! — сказал он Корчемахе.
Они шли вдвоем к автостоянке, надеясь, что Трескин по обыкновению увезет их в город на своем «газике».
— Чудак вы, Алексей Алексеевич, — ответил Корчемаха, с полуслова понявший Белозерова. — Это же только обязательства! Через полгода, а то и раньше, о них забудут. Можете на здоровье считать обязательство нереальным, нелепым, каким угодно, но зачем об этом знать всему свету! Шанин берет обязательство, Шанину за него отвечать. И не портите себе жизнь!
Белозеров вошел в кабинет управляющего ровно в пять. Шанин любил точность.
— Напомните мне, что за нужда у вас в бетоне, — любезно сказал Шанин. — Вы так настойчивы, что превращаете мои планерки в профсоюзные собрания. Впрочем, на собраниях ведете себя тоже весьма оригинально. Ничего, что я задержал вас после работы? Днем ни минуты свободной, извините.
